Клеопатри

      Дазая абсолютно точно надо запретить законом. Взять и запретить. Его нельзя пускать наружу, особенно ночью, особенно в долбаные клубы. Потому что каким бы милым пёсиком он в жизни не был, ночью, ещё и танцполе, ещё и в неоновом свете, ещё и под какие-то странные биты, которые разрывают перепонки, ночью это грёбаная царица Египта. Именно царица. По крайней мере, сегодня. Потому что он надел чёртово платье. Платье, мать вашу. Не абы какое, а вечернее! Вы спросите, в чём проблема? Да она вот, прямо перед глазами Фёдора. Потому что платье второй кожей обтягивает красивое тело и доходит до колен, которые, конечно же, не скрывает. А потому что зачем. Действительно. Достоевский же вечный, как дуб у Пушкина. Он вовсе не ловит сто микроинфарктов в минуту, смотря за изгибами его любимого тела и за острыми коленками. На ступни он не смотрит, потому что Осаму обулся в совершенно не идущие к образу массивные кроссовки. Которые, если что, принадлежат его парню. Но это не имеет значения. Сейчас имеет значение то, что Достоевский рискует потерять парня. На всё сегодня и возможно на кусочек завтра. Потому что Дазай — это искусство, но никто же им не сказал при входе в клуб, что это, оказывается музей. А там, где музеи, там ценители искусства. Которые не очень-то трепетно тянут свои грабли туда, куда не надо. За красную полоску на полу, за которую зайдёшь и всё как запиликает. Только вот жаль, что они всё же не в музее, поэтому вместо мерзких звуков сигнализации тут парень, который осторожно за талию придвигает своё солнце к себе и крепко обнимает, надменно улыбаясь тем самым «ценителям», когда чувствует родные руки, вцепившиеся в полы пиджака. Да, Фёдор припёрся сюда в деловом костюме. С кедами на ногах. Чтобы было два сапога пара. Один в костюме и в кедах, другой — в вечернем платье и кроссовках. И не понятно, на каком официальном мероприятии они друг друга нашли. И совсем неважно, что однажды Достоевский просто по доброте душевной купил пацану банку пива, потому что он-то был совершеннолетним, а мальчишке через три месяца должно было исполниться. Почему они так вырядились? Потому что проиграли Гоголю (читать, как одному клоуну и только так) в споре. Ну а спорили они на то, кто первый заговорит. В молчанку играли. Идея, конечно же, Николая. Он знал, что эти двое долго молчать не смогут, когда в одном помещении. Вот и выиграл.       Осаму тяжело дышит. Шутка ли, танцевать в клубе среди кучи людей ещё и в платье. Они с Фёдором, держась за руки, идут по улице. Тёплый воздух проникает в лёгкие, ветерок дует в лицо, немного приводя в себя. Дазай останавливается и нагибается.       — Ты чего? — Достоевский наклоняет голову и пытается понять, что не так.       — Мне кроссовки пальцы натёрли, — ноет, подняв и сморщив лицо, шатен.       Две минуты, и счастливый парень бодро шлёпает босыми ступнями. Достоевский хмыкает, ухмыляясь, догоняет Дазая и берёт за руку.       — Куда пойдём? До дома пешком идти минут двадцать, не больше.       — Знаешь, — Осаму смотрит на него, не замедляя шаг, — я не хочу домой.       — А куда хочешь?       — Не знаю, — жмёт плечами и смотрит в небо. Сквозь фиолетовые облака проглядывают звёзды. — Может, в парк?       — Уверен? Туда идти дольше, чем до дома.       — На все сто, — улыбается Осаму. Фёдор уголками губ улыбается в ответ.

🌇

      На худом плече покоится копна каштановых волос. Руки покоятся на бедре, тихонько поглаживая чужие костяшки.       — Может, всё-таки домой?       В ответ прилетает сонное «угу», и Достоевский медленно поднимается со скамейки, помогая встать Дазаю. Аккуратно запрявляет шоколадную прядь за ухо и чмокает в нос.       — Только не засыпай, пожалуйста.       Нормально зайти в квартиру? А может лучше ввалиться в неё, чуть не сломав ногу из-за того, что споткнулся об коврик с надписью «вэллкам»? Никто не виноват, что у немного пьяного Осаму вдруг подскочило либидо, пока ничего не подозревающий Фёдор спокойно крутил ключ в замочной скважине. Нежная ткань платья щекочет ладони, которые водят по наполовину оголённой спине. Тупые вырезы, которые не скрывают острых лопаток, пока их хозяин сжимает воротник чужой рубашки, целуясь. Губы двигаются совсем не ритмично, даже как-то странно и неестественно. Как будто призывают демона. Но его звать не надо. Он уже медленно расстёгивает «молнию» на боку своего парня. Достоевский настоящий демон, Дазай это подтвердит. Нет, не только в постели, о чём вы там себе надумали? В постели он довольно ласковый. Как кот. Больно никогда не сделает. Сожжёт, но боли не причинит. Дазай отрывается от тонких губ.       — Я хочу пить.       — Хорошо.       Они спокойно идут на кухню. А платье спокойно начинает спадать, потому что его расстегнули. Но Осаму вовремя его подхватывает и прижимает к груди, принимая у любимого из рук стакан минералки.       — Знаешь, это была последняя бутылка воды.       — Завтра ещё купим, — выдыхает Осаму, ставя пустой стакан в раковину и прижимая Фёдора к столешнице.       — Знаешь, ты похож на Клеопатру, — шатен наклоняют голову вбок. — Разрез глаз и это облегающее платье…       Дазай понимающе улыбается и снова целует. Достоевский подхватывает его под бёдра и несёт в спальню. Опускает на кровать, начиная разматывать бинты на предплечьях и шее, открывая выпуклые шрамы от порезов и швов и галактики засовов. Сердце Осаму бешено стучит, кажется, что вот-вот вспыхнет горячим огнём. Оно варится в котле, за которым смотрит Фёдор своими невозможными фиалковыми глазами. Мягко целует смуглую шею, оглаживая предплечья. Пересчитывая шрамы уже в какой раз. Каждый раз от этого Осаму начинает плакать, потому что когда он оставлял эти шрамы, никто о нём даже не заботился. А сейчас человеку, которому когда-то точно также было всё равно, просто необходимо увидеть это уродство, расцеловать, погладить, глядя в шоколадные моря глаз. Дазай такой же сладкий, как молочный шоколад. Молочный шоколад, оттенком которого отливают его волосы иногда, оттенком которого в лунном свете блещут влажные радужки. Протягивает руки и даёт своему демону себя сжечь. Гаснет слабый свет ночника, а шатену кажется, что Достоевского на само-то деле и нет, что для него, для Осаму, его нет, что это всего лишь сон. Сон длинною в четыре года. Ткань платья ручьём стекает на пол. Пиджак летит непонятно куда, пуговицы мелкими градинками осыпаются на мягкое одеяло. Дазай проиграл Достоевскому. Проиграл и отдал своё сердце. Проиграл этим сиреневым глазам, но ни о чём не жалеет.       Луна мягко освещает потное тело, а Фёдор налюбоваться не может. Задыхаясь, целует ниже и ниже, вырывая всхлипы из чужой глотки. Осаму — это синоним чему-то волшебному. Он как фея. Появился тогда, когда очень нужна была помощь и вытащил из болота. Смуглые бёдра вскидываются наверх, а пухлые губы шепчут «пожалуйста», блестя слюной в лунном свете. Кто Достоевский против чар его мальчика? Он любит его безумно и целует. Целует, любя это изуродованное тело в лунном свете.       Гибкое тело с засосами и уродливыми шрамами принадлежит ему. Демоны своих подопечных никому и никогда. Они их проводят через грех от знакомства до того момента, пока их не отвергнут, что бывает редко. У них не исключение из правил. Они вместе навсегда.