Маятник времен

могу я сжечь все на корню, но жертвенность твою как вырвать мне у бога?

Наверное, это всё-таки очень правильно, что они встречаются на земле. Вокруг смерть. Кровью, пеплом и сталью пахнет прямо в воздухе, железо звенит и поёт, и в реках ему мерещится (мерещится ли?) алый кровавый отлив, а костры... Он болезненно жмурится, когда видит костёр, сложенный из икон. Неужели в людях веры не осталось вот настолько? Ни капли веры, ни капли любви, ни капли чести — ни капли того, чему он пытался их научить? Воланд стоит к нему спиной — глядит на бестолково стреляющих друг в друга людей. Лишающих друг друга жизни и себя бессмертной души. Чужой тёмный плотный плащ стелется по земле, сметая золу и пепел. Сердце сжимается от страха, от злости и от ужасно обидной любви. И что ему делать, если он его любит даже когда мир рушится? Джизас подходит неслышно и встаёт рядом, неловко прижавшись плечом к плечу. Кожа холодная, словно впитавшая в себя удушливый мороз девятого круга. Воланд скашивает на него взгляд, но ничего не говорит. Только смотрит — а в глазах у него отражение костра и совсем немного вины на самом дне. Часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо? Джизас смотрит на поле, усеянное мёртвыми телами, вдыхает железистый запах и не видит в происходящем ни единой толики блага. Он плачет. Как бы там ни было, он привык их любить — больных, надломленных, злых и жестоких людей. Он знает, что может им помочь, он всегда помогал, только сейчас вот не в силах. Слезы жгут глаза. Или это удушливый едкий костровый дым? Он не знает. Жёсткие пальцы сжимаются у него на плече. И на контрасте необычно нежно стирают слезы. — Почему? У него только один вопрос, на самом деле. У него тысяча слов и ни одного вопросительного кроме вот этого, тихого, недоумевающего. Он и правда не может понять зачем превращать весь мир в подобие Содома и Гоморры, если люди... всего лишь люди. Люди не изменились за две тысячи лет. Неужели конец света что-то исправит? Воланд садится прямо на выжженную землю и тянет его за рукав одеяния, неловко подволакивая ногу. Джизас не знает, почему, но он все ещё чувствует жалость и странную нежность. Он вообще не знает, почему все ещё способен хоть что-то чувствовать, когда видит вот такую разруху. Сын человеческий давно мёртв — так почему ему до сих пор не все равно? Он всё-таки усаживается рядом с ним, глядя в озаренное алым закатом лицо. Утренняя звезда, первый из падших, отступник, бунтовщик. Его брат не кровью, но божественным началом. Он смотрит и думает, как красив, должно быть, был дьявол в день своего падения. Он видит в тенях помрачневших с началом конца спутников мессира — чёрная шерсть, рыжие волосы, слишком длинные чьи-то конечности. Княжеская свита — он их видел однажды и всего лишь мельком, когда брел по лунной дороге со старым прокуратором Иудеи и даровал ему прощение. Но не забыл. — Посмотри на них, — каркающе отзывается Воланд, вырывая его из воспоминаний. — Их новая религия — деньги и тело. Даже сейчас, они жгут первым делом не железо и палки — они жгут иконы. Тебя они жгут. Он уже пытался однажды, вдруг вспоминает Джизас. В тот день, когда его распинали — он был там, смотрел, и в глазах у него бушевали мрачные пожары войн, голода и скверны. Он был готов стереть мир в порошок. Джизаса почти подбрасывает на месте от неожиданно пришедшего к нему понимания. Ради чего. Ради кого. Ради кого происходит вообще все. Он своей любовью спасает и греет. Любовь Воланда больше похожа на смерть — но в этом её безграничное милосердие. Воланд с трудом отодвигает больную ногу, кривясь и сжимая губы, и Джизас, не успевая подумать, опускает руку на его колено, грея и легко оглаживая пальцами. Воланд хмыкает, на секунду из величественного князя становясь почти человечным. — Твоё исцеление на мне не работает. — Но ведь ты меня любишь, — он на пробу делится неожиданно свалившимся осознанием. — Дурак, — мягко и просто. Всё исцеляется не огнём, нет. Все исцеляется любовью. Джизас на него чисто по-человечески злится — и любит тоже чисто по-человечески. Он не знает, сколько времени он сидит и бездумно гладит затянутую в невозможно узкие штаны ногу, когда внизу раздаётся болезненный крик и долгий нечеловеческий стон. Воланд встаёт и протягивает ему руку. Человек внизу складывает ладони в молитвенном жесте, что-то быстро-быстро шепча окровавленными губами. На губах Воланда вдруг мелькает торжество, и Джизас ужасно этому удивляется. — Без света не бывает тени, — усмехается его дьявол, сверкнув жёсткими зелёными глазами. — Пусть напоследок вспомнят, что у них есть бог. Мессия. И опускается на колени. Джизас хлопает ресницами — он пал из-за гордыни, ни перед кем не склоняя головы, а теперь смотрит на него снизу вверх, в чем-то молчаливо клянясь. Джизас ловит зелёный преданный взгляд и медленно рушится на колени сам, покорно склоняя голову. Покоряясь. Отдаваясь. — Мессир. Они стоят друг напротив друга на коленях, и Джизас чувствует, как сердце бешено колотит по рёбрам. Мессия и Мессир, как две стороны одного и того же. Два брата, два мира, два венца. И при этом они... Воланд с размаху врезается в его губы, и Джизас стонет в полный голос, мешая собственный блаженный стон с предсмертным стоном внизу. ...одно. Одно целое. А свет пускай кончается, сколько ему влезет.