Хочешь такого же?

      — И вот я ему говорю: "К херам! Отрублю твою тупую башку", — Тасянь-Цзюнь рубанул ладонью воздух, и карапуз, сидевший между его скрещенных ног, распахнул рот. — И что ты думаешь? Обделался и сбежал, поджав хвост! Трусливая собака.       Его черная мантия кляксой растеклась по зелёной траве. В тени раскидистой яблони, в саду, Тасянь-Цзюнь сидел с внуком старосты деревни, как успел разузнать Чу Ваньнин. Сам он, не выдавая своего присутствия, осторожно смотрел на нелепую парочку из-за широкого ствола, покрытого серой от старости корой.       — Ха-ха-ха! Ублюдок думал, что от Императора мира бессмертных можно скрыться. Этот достопочтенный нашел его в горах Куньлунь, — начал Тасянь-Цзюнь зловещим шепотом, — вспорол жирное брюхо и намотал кишки на свой меч! — он снова разразился хохотом, и малыш захлопал в ладоши.       Чу Ваньнин прикрыл глаза и вздохнул.       — Все, устал я от историй. Тот хрен сказал, если расскажу тебе сказку, ты уснешь. Сколько тебе сказок нужно? — с досадой спросил Тасянь-Цзюнь.       Мальчишка только хлопал глазами и тянул его за рукав.       — Ты уснешь или нет? Он говорил, что к часу козы ты должен спать, тогда он даст мне денег и отпустит на все четыре стороны.       Ребенок на страдания Тасянь-Цзюня плевать хотел. Он улыбался и все яростнее дёргал его за ханьфу.       — Ляг. На спину. Быстро!       Тасянь-Цзюнь взял свой самый суровый тон, но карапуз притворился глухим.       Терпение никогда не было добродетелью Императора, поэтому он схватил ребенка за плечи и опрокинул на полы мантии.       Чу Ваньнин прижал ладони к ушам, когда пронзительный вой пронесся над садом, и несколько лепестков цветущей яблони слетели с ветвей прямо на его макушку.       — Завали еб... Заткнись! Ты не мужик вообще! — рычал Тасянь-Цзюнь, пытаясь совладать с бьющимся в истерике ребенком. Тот в упрямстве мог соперничать с Императором. — Нытик. Хотел тебе меч показать. Хуй там! Рыдай дальше.       Мальчик застыл, всхлипывая. Его глаза блестели, но волшебное слово "меч" захватило его внимание.       Чу Ваньнину казалось, что под яблоней сидело сразу двое детей. Он устало приложил ладонь ко лбу, но не спешил покидать свое укрытие.       Так странно было слушать нелепые речи Тасянь-Цзюня. Обычно тот говорил не много, предпочитал действия. Честно сказать, они с ним почти не разговаривали. Чу Ваньнин почувствовал, что краснеет от наплыва воспоминаний.       Он до сих пор не решил, признаваться ли Тасянь-Цзюню, что узнал, куда тот отлучается. Отлучки эти поначалу радовали Чу Ваньнина. Надо же, несколько часов покоя, во время которых им не вытирали каждую горизонтальную поверхность в доме. Но потом его начала снедать тревога. Куда уходит Тасянь-Цзюнь? Что вообще могло заставить его оторваться от Чу Ваньнина, невзирая на то, что в его распоряжении всего сутки? Ответ ошеломил его.       Тасянь-Цзюнь работал.       Чу Ваньнин уже походил по округе, выслушивая похвалы и ругательства деревенских. Странный наемник внушал им опасения, но брался за любое дело и трудился на совесть. Когда не выходил из себя и не принимался грозить всем казнью.       — Глянь, — сказал Тасянь-Цзюнь с гордостью, призывая Бугуй. Клинок послушно лег на его ладони. — Если не будешь орать, а ляжешь и закроешь глаза, то в следующий раз я покажу тебе Цзяньгуй.       Тасянь-Цзюню не хватило ума держать лезвие подальше от мальчишки, и тот, заворожённый блеском, тут же протянул к нему руку. Ещё несколько лепестков сорвались с яблони под истошный крик карапуза.       Бугуй исчез, а Тасянь-Цзюнь вцепился в ладонь ребенка, разглядывая порез.       — Да тут пустяковая рана! — прорычал он, вытирая краем мантии кровь с протянутого пальца. — Ты — тряпка! На войне будет больнее, — мальчишка о войне ничего не знал и продолжал самозабвенно рыдать. — Заткнись! Пожалуйста, — с отчаянием добавил Тасянь-Цзюнь, залечивая порез своей силой.       Ребенок замер, разглядывая нетронутую кожу.       — Подох бы на поле боя от страха, — проворчал Тасянь-Цзюнь. — Учись терпеть, — наставительно проговорил он. — Знаешь, как больно, когда такая штука протыкает тебя насквозь? Смотри! — он рванул ханьфу на груди, обнажая старые шрамы. — Я так не орал.       Мальчик потыкал его рубцы и посмотрел вроде как с уважением. Определенно, восторг, замешанный на любопытстве, читался в его широко распахнутых глазах.       — Не будешь пускать сопли — возьму тебя потом в свою армию. Есть тут пара ублюдков, которым давно пора показать их место, — с ухмылкой сказал Тасянь-Цзюнь. — Теперь держи свое слово... — он осекся и посмотрел на безмолвного малыша. — Ладно. Мое слово. Иначе я больше не приду. Спать!       Тот послушно лег и старательно закрыл глаза.       — У-у-у, растрепал все, — протянул Тасянь-Цзюнь, приглаживая короткие пряди его волос.       Он посидел ещё немного, задумчиво проводя ладонью по темной макушке ребенка. Его взгляд, растерянный и немного грустный, смотрел сквозь полуденное марево. Солнце светило на него через пышную шапку цветущей яблони, и Чу Ваньнин поймал себя на мысли, что не хочет отрывать взгляд от этой картины. Посидев ещё немного, Тасянь-Цзюнь подхватил уснувшего ребенка на руки, неловко подбирая норовящие выскользнуть из его хватки конечности.       Он ушел в дом, и Чу Ваньнин последовал за ним. Тот не ожидал хвоста, и через мгновение они столкнулись на пороге. Тасянь-Цзюнь непроизвольно отшатнулся от него и воскликнул:       —О! Ваньнин! — Он тут же напустил на себя скучающий вид. — Пойдем, солнце печет все сильнее, ты обгоришь, — сказал он как ни в чем не бывало.       Схватив Чу Ваньнина за руку, Тасянь-Цзюнь потащил его прочь из сада, подальше от дома старосты.       Чу Ваньнин молча шел за ним.       — Мо Жань, я рад, что ты решил не повторять ошибок, — наконец подал он голос. — В работе нет ничего постыдного. Это лучше, чем красть.       — Этот достопочтенный никогда не ошибается, — сказал Тасянь-Цзюнь, рассерженно фыркнув. — Я не крал то золото. Просто взял маленькую плату за то, что отказался захватывать этот мир. Я ведь мог и захватить, — нахмурился он. — Пусть эти черви радуются, а не обвиняют меня не пойми в чем.       — Ты хорошо управляешься с детьми, — неловко сказал Чу Ваньнин, пряча кончики пальцев в рукав.       — Тц, — поджал губы пойманный с поличным Тасянь-Цзюнь. — Этот достопочтенный правил целым миром, что ему один ребенок? — небрежно сказал он.       Они были уже на полпути к дому, шли по тенистой тропинке в гору, когда Тасянь-Цзюнь резко остановился, так что его черная мантия взметнулась, и обернулся к Чу Ваньнину.       — А ты хотел бы себе такого? Нет. Лучше! — его глаза загорелись опасным огнем. — Я думаю, мы могли бы поработать на этим, — сказал он с плотоядной ухмылкой.       Чу Ваньнин под его взглядом почувствовал себя кроликом, которого вот-вот загонит голодный волк.       — Почему ты любой разговор сводишь к постели? — спросил он, хмуря брови.       — Да разве я говорил про это?! — воскликнул Тасянь-Цзюнь. — Ай-яй-яй! Какие грязные мысли бродят в голове у моего Ваньнина.       — Балбес, — Чу Ваньнин дёрнул руку из его хватки, но Тасянь-Цзюнь только сильнее сжал ладонь и притянул его к себе.       — Мо Жань! С ума сошел? — Чу Ваньнин вырывал руки, но тот снова ловил их и все сильнее прижимался, утаскивая его в сторону от дороги.       — День на дворе! Люди вокру... Хмф...       Его рот нагло заткнули, и он обречённо выдохнул, впуская чужой язык.       — Ваньнин, — шептал Тасянь-Цзюнь между поцелуями. — Я постараюсь. Очень-очень постараюсь много раз. Вдруг получится?       Он ловко подсек его и повалил на траву, жадно распутывая пояс.       — Этот достопочтенный соскучился. Не хочу больше уходить. Я придумаю, где добыть деньги. Но больше ни часа не потрачу впустую.       — Мо Жань... — беспомощно простонал Чу Ваньнин, выгибаясь, подставляя шею под поцелуи.       Ему хотелось вырваться, оправить одежду и хотя бы добраться до дома! Чу Ваньнин понимал — лишить Тасянь-Цзюня близости нельзя никакими силами. Но не здесь же! Пусть при свете яркого дня, но на постели.       Только его разум и тело были в полном несогласии. По коже пробегала дрожь. Горячий шепот заставлял его твердеть, и мысли о побеге отступали, сметенные напором Тасянь-Цзюня.       В его рот проникли пальцы, сразу три, и он старательно вылизал их, смачивая слюной. Лучше приложить силы сейчас, чтобы потом он мог хотя бы ходить. Правда, Чу Ваньнин не сомневался, Мо Жань с радостью донесет его до дома. И после того, как в растянутый уже проход толкнулся каменно-твердый член, он подумал, что дорога домой на ручках может быть не такой уж унизительной.       — Блядь, какой же ты узкий, — простонал Тасянь-Цзюнь, начиная двигаться. — Сколько я тебя трахаю? М-м? Всегда такой узкий для меня.       Тасянь-Цзюнь закинул его ноги себе на плечи, толкаясь быстро, рвано. Видимо, и правда изголодался за время разлуки.       Чу Ваньнин раскинул руки, цепляясь за пучки молодой травы, но тот резко дернул его на себя и заставил обвить свои плечи.       — Давай, Ваньнин, не бойся сжать меня по... ах, блядь... покрепче, — задыхаясь, сказал Тасянь-Цзюнь.       И Чу Ваньнин стиснул пальцы на крепких мышцах, подаваясь, насаживаясь на невыносимо сладко растягивающий его член. С Тасянь-Цзюнем его стыд растворялся, таял, как утренний туман. Оставалось только звериное желание двигаться быстрее, безумнее. Принимать его... любовь.       Рано или поздно такое должно было произойти. Обязательно должно, если твой муж — Тасянь-Цзюнь. Бессмертный старейшина теперь спаривался прямо на земле, как животное.       От яростной постельной — лесной? — схватки тело наполняла истома и приятная боль. Плевать. Чу Ваньнин отмахнулся от скребущих сознание мыслей. Теплые лучи согревали его лицо, грудь вздымалась и опадала, как после бега. Колени саднило, в волосах запутались сухие веточки, а белое ханьфу было измазано зелёным. Он лежал и приходил в себя после третьего захода, солнце давно прошло зенит.       — Если я смогу... — начал Чу Ваньнин, все ещё тяжело дыша. — Если получится... Ты дашь мне передышку хотя бы на месяц? — без особой надежды спросил он.       — М-м-м? — лениво протянул Тасянь-Цзюнь, приподнимаясь со своего места. Он выглядел довольным, как нализавшийся сметаны кот. — Это слишком серьезный вопрос. Надо его хорошенько обдумать, — сказал он и снова навалился на Чу Ваньнина, вжимая его в траву.       — Мо Жань!