Кот

Не помню уже, когда в последний раз после работы шёл сразу домой. Всегда делаю круг: сначала в продуктовый через дорогу, потом по дворам до метро, а там уже по парку и до старого детского садика. Сам себя втянул в эту петлю и теперь никак не могу выбраться — совесть не позволяет. Сколько бы Дима не ворчал, что она у меня напрочь отсутствует, всё равно ведь проклёвывается и не даёт спокойно жить. Не могу теперь сюда не приходить. Даже когда отсыпаюсь в свой выходной, ровно в пять часов встаю, хватаю молоко и кусок колбасы и тащусь за тридевять земель от дома, чтобы исправить то, на что когда-то давно повлиять не смог. А всё ведь началось так безобидно: зашёл к одногруппнице забрать зачётку, посидел на лавочке, чтобы её подождать. Пришёл бы вовремя, а не как обычно, заранее, и ничего бы этого не было. Не увидел бы его и не вспомнил бы то, что так старательно пытался забыть. Не было бы этого непонятного чувства жалости и желания поиграть в героя. Вокруг ведь так много людей, почему именно я должен этим заниматься? Столько есть организаций и неравнодушных, мог и сам объявление разместить, чтобы избавиться от этой ответственности… Но я не могу. Он ведь точно такой же: маленький, напуганный, с чёрной гладкой шёрсткой и выразительным взглядом. Если взять на руки, наверняка будет, как пушинка. Никогда не верил в реинкарнацию, но тут аж зацепило. Подхожу к знакомому дому и уже издалека пытаюсь высмотреть нового друга. Он обычно в подвале прячется, но всегда выходит меня встречать — даже время, кажется, запомнил и заранее ждёт. — Кис-кис-кис! — зову, но никто не откликается. Баночка от икры всё ещё полна воды, будто её и не трогал никто, но вчерашней колбасы нет. — Эй, мелочь! Кис-кис. Высыпаю нарезанную колбасу на плоскую пластмассовую крышку, но кот не идёт даже на звук. Сижу на корточках, как дурак, и пытаюсь его высмотреть, но в дыре, ведущей в подвал, одна темнота. Может ушёл охотиться? Или гулять с подружкой? Не хочу думать, что его собака спугнула, но даже сейчас вижу, что многие без поводка гуляют — вполне могло быть. Встаю и отряхиваю руки — вымазался, пока колбасу подкидывал. Вокруг не так уж и много людей. В садике сейчас то ли тихий час, то ли ужин, по дорожке между домом и забором вообще никто не ходит. Рано или поздно его ведь должны были забрать. Наверное, это та бабушка, под чьими окнами он прятался. Видел её пару раз — наблюдала за мной, высматривала, что же я там в кустах делаю. Может думала, что ограбить её собираюсь, а потом узнала про кота и решила его приютить. У бабушек же котов много — одним больше, одним меньше, какая разница? Точно себе забрала или отдала кому. Можно больше не тратиться на колбасу, не прятать её от Димы, лишь бы не слушать лекции о том, какую гадость в подобной продукции можно найти. Наконец-то буду приходить домой пораньше и успевать делать домашку, по которой у меня уже долги. Сколько же проблем улетучилось. Идти домой почему-то очень тягостно. Ехать на автобусе не хочу, поэтому иду пешком и не могу перестать думать о том, что, возможно, стоило подождать дольше. Не сидит же он на одном месте весь день — наверняка ушёл по своим кошачьим делам, а я развёл панику. Не выдерживаю и возвращаюсь. Целый час брожу по округе, рассматриваю каждого встречного кота, вглядываюсь в чужие окна. Может объявления о пропаже расклеить? Просто чтобы узнать, что всё хорошо. Нет, он же не мой. Что я там напишу? Живёт в подвале, откликается на «кис-кис»? Хотел бы, давно бы уже забрал, но что-то ведь останавливает. Домой возвращаюсь только в семь вечера. Дима ещё не пришёл, но через час должен выезжать. Уже знаю, что попрошу у него этим вечером, поэтому скорее бегу делать домашку на завтра, прекрасно понимая, что после отрублюсь и про неё даже не вспомню. В групповом чате, как назло, пишут про какой-то сложный перевод на две страницы. Художественное что-то, но слова такие, какие я и в русском языке ни разу в жизни не использовал. Так погружаюсь в процесс, что даже не слышу, как открывается дверь. — Грызёшь гранит науки? — Дима целует меня в макушку, а я аж подпрыгиваю. Он смеётся. — Куда так торопишься? И это что, гугл транслейт? Кому-то надавать по рукам? — Да там сложно… — Но возможно. Ладно бы ещё одно слово вбил, а ты весь текст и скатываешь. — Это не весь — это последний абзац! Заебёшься ведь нормально делать… — Ещё только восемь, успеешь. Тебе же завтра к третьей, разве нет? — Так всё, уйди. Ты мне мешаешь. Отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи. Не люблю, когда он, следуя своим преподавательским инстинктам, ко мне всерьёз цепляется — сразу себя виноватым чувствую за то, что не могу себя пересилить и впихнуть достаточно знаний для будущей профессии. Знаю, что не стараюсь и ленюсь, но помочь себе не позволяю, потому что это как-то неправильно. Я же должен всё сам делать, не нужно со мной нянчиться. — Ладно, не лезу, — вздыхает, но не обижается. Понимает, что я и взорваться могу, если перегнуть. — Ужинать будешь? — Угу. Уходит и ещё минут двадцать чем-то там на кухне гремит. Со спокойной душой скатываю перевод с гугл транслейта, по-быстрому пишу шпоры с новой лексикой на завтрашний коллоквиум. Образцовый студент — некоторые даже этого не делают. Ужинаем почти в тишине. Дима рассказывает что-то о работе, я ковыряюсь вилкой в салате и думаю о дурацком коте, что всё не вылазит из головы. — Выпорешь меня сегодня? — спрашиваю, когда все тарелки уже пустые. Он даже не удивляется такой просьбе. — За что, за гугл транслейт? — Ну, может. — Что случилось? — Ничего. Просто хочется. Смотрит на меня так пристально, что я сразу сдаюсь. Ну не умею я притворяться, уже раз двадцать это выяснили в разных жизненных ситуациях. — Хочу прореветься, — признаюсь, но он всё ещё смотрит, понимая, что это не всё. — Давай, как в прошлый раз. Прошлый раз был месяц назад или даже больше. Не помню уже, потому что каждая неделя такая загруженная, что времени на подобные развлечения не хватает от слова совсем. Эмоции и усталость копятся, а разрядки нет — и так почти целый год. Дима сам предложил попробовать что-то новое, а я, конечно же, согласился. Рыдал потом целый час без остановки, потому что устал и на заднице живого места не осталось, но оно того стоило — недели две на всё так спокойно реагировал, что даже преподаватели хвалить начали. Весь негатив выплеснул — вообще ничего не осталось. Сначала странно было, а потом так хорошо, что умолял Диму повторить. Он сказал, что слишком часто нельзя, но месяц ведь уже прошёл? Можно ведь ещё раз? — Ты уверен? — слышу небольшое сомнение и расстраиваюсь ещё больше. Ну что ему стоит? Сам шутил, что руку прокачает — это даже полезно. — Может как-то попроще? — Не хочу попроще, хочу подольше. — Ещё раз спрашиваю, что случилось? Даже не думай обманывать, по глазам вижу, что что-то скрываешь. — Ничего такого… Давай я тебе потом расскажу. Ну, после порки. Смотрит на меня с подозрением, но ничего не отвечает. Собирает посуду со стола, идёт её мыть, а я так и сижу в догадках, согласен он вообще на предложение или нет. — Так мне нести? — не выдерживаю и спрашиваю, в надежде его поторопить. Состариться можно, пока он всё подряд проанализирует. — Неси. Срываюсь с места, будто только этого и ждал. Понимаю, что приятного будет меньше, чем обычно, но оно ведь будет. Другие эксперименты мне гораздо меньше понравились. Хлысты его всякие совсем не оценил, а плётки… Когда хочется разнообразия, лучше менять сам подход, а не девайсы. Когда возвращаюсь с кожаным паддлом в руке, Димы на кухне уже нет. Ищу его по всей квартире, нахожу в ванной и послушно иду дожидаться в спальню. — Между прочим, у меня рука ещё недели две болела, — жалуется он с порога, и я не могу сдержать улыбку. Если шутит, то точно доволен. — Мазью согревающей мазал, а всё равно даже ручку держать было больно. — А у меня задница через пару дней прошла. — И кого из нас тут ещё мучают? Смеюсь и даю ему сесть на кровать. В этот раз заранее всё продумал: ко сну подготовился, постель расстелил, будильник поставил. В прошлый раз сил на это всё не было, потому что устал очень и даже до своей половины кровати не дополз. Не помню уже, но, наверное, Дима сам меня дотащил и на пары с утра, как полагается, разбудил. Изверг. — Про стоп-слово не забывай, — напоминает, будто я когда-нибудь про него забывал. Использовал уже пару раз, показывал, что не боюсь и не стесняюсь, а он всё равно иногда переспрашивает и всю атмосферу портит. — А ты собрался зверствовать? — укладываюсь к нему на колени, сам спускаю пижамные штаны и ухмыляюсь, радуясь, что издёвка сработала. — Просто напоминаю. Сколько? — А сколько в прошлый раз было? — Минут пятнадцать. — А казалось, что все тридцать. — Можно и тридцать, но в травмпункт меня сам повезёшь. Фыркаю из-за его драматизма. Соглашаемся на том, что в прошлый раз время было оптимальным. Всё равно ведь перерывы будут, да и не даст он мне совсем расклеиться. По мне видно, когда уже хватит. Начинает он с совсем лёгких шлепков рукой, на которые я в прошлый раз так возмущался, что чуть всё не испортил. Сейчас терплю и жду, понимая, что вот-вот буду извиваться и жалеть о том, что вообще на всё это согласился. Сначала не понимал, в чём смысл. Порка, как порка, только очень долгая. Что-то вроде физических упражнений на выносливость. Началось всё вообще с моего нытья о том, что количество ударов всегда одинаковое, и считать их вслух мне становится скучно. Подозреваю, что это Дима так разозлился на мои возмущения и нашёл выход. Сейчас считать нет никакого смысла — слишком много и слишком быстро. Куда легче лежать и как можно меньше двигаться. Через пару минут жжение становится довольно ощутимым, а удары привычно сильные и звонкие. Невольно вздрагиваю на каждом, не могу перестать шипеть, но слёзы почему-то сдерживаю. Не могу понять, в чём дело. Так хотел выпустить эмоции и пореветь, а сейчас терплю, будто и нет ничего внутри. Дима уже берётся за паддл, а я всё верчусь, ойкаю и мешаю ему, дёргая ногами от особенно сильного и неприятного воздействия. — Мне тебя связать? — спрашивает раздражённо, но я понимаю, что это лишь игра. Мычу и через силу опускаю и руки, и ноги, упираюсь в прикроватную тумбочку, чтобы наверняка не зарядить ему в глаз. Вот весело будет, когда приедем в травмпункт: он с фингалом и вывихнутой рукой, а я с синей задницей. Ещё через пару минут я уже не могу терпеть. Мышцы ломит, в горле пересохло от постоянных несдерживаемых уже всхлипов. Слёзы наконец рвутся наружу, и я позволяю себе расслабиться, насколько это возможно. Содрогаюсь от рыданий, снова думая про этого чёртового кота. — Половина, — сообщает Дима и останавливается, дав мне шанс отдышаться. Вытираю глаза тыльной стороной ладони, но только размазываю всё по лицу и ещё больше расстраиваюсь. Он гладит меня по спине. Недолго — почти сразу продолжает. Если поначалу время летело незаметно, то под конец каждая секунда тянется целую вечность. Не столько больно, сколько напряжно — будто марафон на физре пробежал. Очень хочется, чтобы всё это закончилось, но как в прошлый раз заставил себя дотерпеть, так и в этот держусь, прекрасно понимая, что никакого эффекта не будет, если сейчас прекратить. — Ну всё, тише, — останавливается ровно тогда, когда я и сам понимаю, что мне уже хватит. Гладит по спине, осторожно касается горячей кожи. — Проревелся? Не отвечаю, потому что не проревелся ещё. Давлюсь всхлипами, одновременно кайфуя от ласки. Такие смешанные чувства, что ощущаю себя пьяным. Вроде очень больно, а вроде и так хорошо стало, когда наконец-то смог выплакаться. — Рассказывай, — просит он осторожно, но требовательно. Понимаю, что обещал, поэтому нахожу в себе силы успокоиться и хоть что-то сказать. — У меня кот сб-бежал, — голос дрожит, от чего получается совсем жалобно. Дима терпеливо ждёт, пока я приду в норму, не перестаёт утешать поглаживаниями и редкими поцелуями. — Какой ещё кот? — В седьмом кл-лассе. Отец его с окна выкинул, п-потому что он ему в ногу вцепился. Я его так и не нашёл. — Господи, Сева… Почему-то смеюсь с его реакции, а потом опять плачу. Он что-то обдумывает, а потом помогает мне встать. Я вставать не хочу, но приходится, потому что он настаивает. — Мы на втором этаже жили, он не умер, — объясняю я, заметив его хмурую гримасу. — Он пугливый был и маленький — испугался и убежал куда-то, а я его так и не нашёл. Мы с мамой объявления расклеивали, но никто не откликнулся. Наверное, его кто-то подобрал и не захотел отдавать. — Почему именно это? — Что? — У тебя закончились поводы для страданий? На мой нервный смешок он даже не улыбается. С его стороны это и правда странно — вспомнил про кота, которого больше десяти лет не видел. Недавно обсуждали то, что мне всегда и для всего повод нужен — для порки, например. Не могу смириться, когда мы просто так этим всем занимаемся. Иногда специально косячу, лишь бы найти причину, а он злится и обещает на мои хотелки не реагировать, если так и дальше продолжу. Ни разу ещё угрозу не выполнил. — Помнишь, я к Арине за зачёткой ходил? — голос уже не дрожит даже. Видимо, разговор успокоил меня раньше времени, чего в прошлый раз не было. С одной стороны, хорошо — глаза завтра не опухнут, а с другой, обидно что ли. — У неё возле подъезда точно такой же кот, как мой Дарт. Вылитый. Он там совсем один, я его кормить каждый день ездил. Это ему я колбасу покупал. И молоко тоже… Запинаюсь, потому что вспоминаю, как сегодня не смог его найти. Слёзы уже все выплакал, но всё равно глаза щиплет. — Почему мне не сказал? — Не знаю. — Хочешь его забрать? — Его там уже нет… кто-то подобрал, наверное. Смотрю в пол и вижу только то, как он делает шаг вперёд. Обнимает меня, гладит успокаивающе, а я цепляюсь в ответ. Наконец-то становится легче. — Почему сразу не сказал? — Не знаю… надо было. — Надо. Чтобы не было потом вот этого всего. — Мне понравилось. — Кто бы сомневался. Смеёмся вдвоём и отстраняемся. Он забавно трясёт правой рукой, будто и правда серьёзно пострадал, пока лупил ей по моей заднице. Не даю ему превратить это в целое представление. Беру его руку в свои и дую, чтобы прошло. Целую его запястье и уже чувствую, что вечер обещает быть долгим.

***

На следующий день Дима неожиданно предлагает прогуляться. Сначала не хочу соглашаться, потому что и в универе устал, и мышцы после вчерашнего всё ещё болят, но затем вижу, что он что-то задумал. Спрашивает меня про кота, и где именно я его подкармливал. Предлагает поискать вместе. — У тебя когда-нибудь были питомцы? — спрашиваю я, когда мы идём по парку. Вокруг очень много собак, и Дима смотрит на них с такой довольной улыбкой, что невозможно не догадаться. — Собака. Овчарка по кличке Дуся. — Дуся? — По паспорту она была Леди Диана, но дядя сказал, что Дуся — это по-нашему. — Сколько тебе было лет? — Она уже была у дяди, когда я родился. Прожила ещё пять лет после. Не особенно её помню. Киваю и больше ничего не спрашиваю. Знакомый дом уже виден на горизонте, и я невольно начинаю высматривать кота прямо отсюда. — Если мы его найдём… — закончить предложение почему-то не получается. Сам не знаю, хочу ли его забирать — это же такая ответственность. Вдруг он нам всю мебель раздерёт, и Дима расстроится? Или я не справлюсь с уходом? Всякое может случиться. — Перед тем, как тащить его в квартиру, заедем к ветеринару, — решительно говорит Дима. — И не думай, что я один буду за ним присматривать. Кот — это не черепашка. — Знаю. У меня их вообще-то три штуки было, а у тебя — ни одного. Смотрит на меня с подозрением, но я не обижаюсь. И сам понимаю, что с ответственностью у меня большие проблемы. Когда наконец сворачиваем к нужному подъезду, внутри всё будто замирает. Боюсь разглядывать кусты, но всё равно заставляю себя посмотреть. — Это он? — спрашивает Дима. Чёрный кот смотрит на нас издалека и, кажется, пытается понять, нужно ли ему прятаться. — Кис-кис, — опускаюсь на корточки, чтобы его не спугнуть, но он всё равно льнёт к земле и делает попытку побега. — Это же я. Кис-кис-кис. Он нерешительно подходит. Крадётся и косится на застывшего за моей спиной Диму, но подходит. Глажу его, шепчу всякий бред, давая понять, что не обижу. Он мурлычет и быстро расслабляется, позволяя взять себя на руки. — Доволен? — с улыбкой спрашивает Дима. Не знаю, что ответить. Вроде, доволен, а, вроде, и странно. — Забираем? Самому принимать решение оказывается чудовищно сложно. В детстве кот был моим только условно. Я принёс его домой, выслушал гневную речь от отца за то, что подкинул матери очередные заботы. Он никогда не был моим. — Сева? Кот мурлычет, ластится, будто я ему не чужой. Дима всё ждёт моего решения. Моего. — Забираем.