Связанные

      Дима Дубин никогда не признается, что всегда был тем самым ребёнком, который с замиранием сердца слушал сказки о родственных душах и ночами выводил неаккуратные буквы, перед тем как уснуть.       У его соулмейта — Дима почему-то всегда был уверен, что он мужчиной будет — страхи были самыми разными: он боялся и темноты, и гнева тёти Лены, но в один момент — Диме тогда всего шесть было — надпись на запястье изменилась на «привязанностей». И с тех пор не менялась ни разу, что Диму немного пугало.       Всё же его соулмейт, которого он уже безоговорочно любил, ещё с детства в дневнике писал и просил ночами родственную душу никому не говорить, что он до дрожи в коленках боится гусей на бабушкиной даче. Диме почему-то казалось, что «привязанностей» долго не продержится.       Не зря ведь говорят: человеку нужен человек.       Но Дима ошибся. Оказывается, не все люди такие. Кому-то вот проще одному быть.       Дима знал, что родился уже с надписью, мама рассказывала, что на его запястье с первого дня было что-то написано. Не нарисовано даже, так что разница у них с соулмейтом была, как думал Дима, лет пять, может даже больше. И Дубин очень боялся, что родственная душа его не примет. Основания для этого были: ему шесть, он помнит, что его собака покусала сильно. И Дима так сильно испугался тогда укола, который сделать было необходимо, что даже медсестра пошутила, что его соулмейт только что обзавёлся новой надписью — Дима уже умел писать.       А потом эта дурацкая надпись «привязанностей». Димка себя паршиво чувствовал в подростковом возрасте. Стыдился даже немного. Не себя, и ни в коем случае не родственную душу, надписи скорее.       Считал, что бояться привязанностей неправильно. А потом в один момент решил — это летом перед девятым классом было, — что обязательно должен соулмейту помочь. Доказать ему, что привязанность — не слабость, а сила. Помочь вновь людям поверить.       А потом всё как-то быстро завертелось: десятый класс, выбор будущей профессии, вечеринки, которые Дима терпеть не мог, но одноклассники-друзья практически силком тащили каждый раз, аргументируя тем, что будет вся школа, а они как будто крайние. Подготовка к экзаменам и нормативам, потому что выбрал себе профессию полицейского. А у Димы зрение плохое было, так что стараться ему пришлось в разы больше других.       Потом учёба, экзамены, пары, жизнь в общаге, и всё шло так быстро, что о родственной душе Диме и вспоминать некогда было. Даже полоску с неровным почерком, который с годами чуть улучшился, закрывала толстая пряжка часов, подаренных заботливыми родителями на восемнадцатилетие.       О соулмейте Дима Дубин вспомнил после дела Чумного Доктора. Просто сидел в тесном подвале, который участок некоторое время заменял, писал отчёты и пил уже четвёртую кружку кофе. Отдать должное, его напарник, Игорь Гром, сидел рядом и помогал. Хотя раньше всю бумажную работу на одного Диму скидывал.       Это приятно было.       Игорь в целом Диме нравился.        Понравился сразу. Занял место в сердце, причём так незаметно, словно так и должно быть.        Дима не то чтобы жаловался.       Да, возможно характер у майора не сахар, Диму он долгое время ни во что не ставил, заставляя того чуть ли не зубами себе место под солнцем под названием Игорь Гром выгрызать. Но это того стоило. Игорь нелюдимый был, угрюмый местами, но заботливый.       Он за своих людей порвать мог. Дима заботу видел в сладких кружках кофе, в шаурме с картошкой — ни то, ни другое Игорь терпеть не мог, но Дима любил. Этого аргумента для Грома было достаточно.       — Эй, стажёр, сколько ещё носом клевать будешь? — Гром перед его глазами щёлкает. Дима вздрагивает, из мыслей выныривая.       — Прости, — на автомате произносит Дима, — задумался.       — О чём же? — Дима брови приподнимает от удивления. Игорь беседы ни о чем не любил, всегда старался говорить коротко и по делу, болтал в их дуэте в основном Дима.       — О родственных душах. — Дело, которое они раскрыли, как раз с ними связано было. Просто у кого-то больше одной надписи было, а кто-то решил, что это замечательный повод этих людей пытать и исследовать.       — Давно со своей девчонкой не виделся? — Игорь заметил, как Дима до часов дотронулся, и по голове его потрепал. Мило это было.       — Нет. То есть не «нет» — не виделись, а «нет» — не знаю я вообще, кто моя душа родственная. У меня на запястье надпись, я с восемнадцати не видел её. Да и всё не до поисков было. То учёба, то Чумной Доктор, то вот, — Дубин папку с делом гладит аккуратно, — работа. Где ж здесь родственную душу найти успеешь? Это тебе хорошо, — стонет Дима почти обиженно.       — Это почему же? — Игорь дышит неровно. На секунду ему кажется, что Дима уж слишком соблазнительно рукой по папке водит.       «Просто спать больше надо», — решает Игорь.       На часах уже за полночь, участок пустой. Дима недописанный отчёт в сторону отбрасывает, на стол руки кладёт и объясняет:       — Вы ведь с Юлькой родственные души и всё такое. И искать не пришлось даже, твой соул сам тебя нашёл. Красота же, а не вот это, — Дима свою руку обнажает.       Настолько непривычно не ощущать часы поверх надписи, что Дубин даже морщится.       Но не говорит. Молчит и только вздыхает удивлённо.       Там, где последние семнадцать лет было выжжено «привязанностей», теперь значилось «разочаровать близких».       У Димы щёки краснеют немного, а из глаз текут слезы.       Всё же его родственная душа нашла кого-то, кто смог ей — Дима всё ещё был уверен, что это мужчина — показать и доказать, что близкие — это сила.       — Эй, Димка. — Гром обеспокоенно на Дубина, у которого слёзы не останавливаются, смотрит. — Тебе домой надо. Вон уже от надписи плачешь.       — Она изменилась просто, — пытается объяснить Дима. Но разве Игорю объяснишь?       — Нашёл из-за чего паниковать. Моя, помню, в подростковые годы по разу на неделе менялась. Я Федора Ивановича доставал, всё просил сказать, что у меня там.       — У тебя не на запястье? — искренне удивляется Дима.       — Под лопаткой.       — Да уж, даже не буду спрашивать, как вы с Юлей поняли всё.       — Да мы не…       — Мне тут отчёт остался… — Дима сам не понимает, почему Игоря слушать не хочет. Нет, он, несомненно, за напарника рад безмерно. Всё же Дима за такой, казалось бы, короткий срок уже успел принять и то, что к Игорю его тянет не только как к напарнику, и то, что вместе они никогда быть не смогут, и то, что из-за Игоря Дима о своём соулмейте забывать стал.       И забывать не в плане «о боже, а что это за надпись у меня на руке». Просто Дима смирился, что вряд ли будет нужен ему когда-либо особенно сейчас это укрепилось, когда надпись увидел. Дима соулмейту не особо и нужен. Ни тогда не был, когда метка только появилась, ни сейчас, когда у него уже есть люди, которые о нём заботятся.       Дима родственную душу любил по-прежнему. Просто считал, что всё правильно делает.       Он ей не нужен? Значит, Дима сделает всё, чтобы не лезть и не мешаться под ногами.       Родственная душа в Диме нуждается? Так Дима всё перероет, всех на уши поднимет и соулмейта найдёт, поможет ему. Но, к сожалению, этот вариант для Димы кажется уж слишком сказочным.       Двадцать первый век, все дела. Кому эти родственные души сдались?       Было бы здорово, если бы соулмейтом Игоря оказалась не Юля, тогда у Димы хоть какой-то призрачный шанс был бы.       А так?..       А так Дима не нужен, получается, ни родственной душе, ни Игорю — человеку, родственной душой которого хотел бы быть.       — Дима! — Игорь парня за руку хватает и смотрит обеспокоенно. — Ты чего это вдруг?       — Я просто устал. — У Игоря в глазах океан волнения, Диме даже совестно. Понимает ведь, что из-за него. — Это для меня слишком… Я не знаю, я… я домой пойду. Удачи, напарник. — Руку выдёргивает, с места срывается и убегает быстро-быстро, едва ноги успевая переставлять.       — Дима! — кричит Игорь вдогонку, но парень его уже не слышит. — Ты из-за Юльки что ли? Так мы же… — но Димы уже и след простыл. — И с чего он вообще взял, что мы с Юлькой родственные души? Бред же…       Игорь с места встаёт и, недолго думая, идёт к кофемашине. У Димы кофе уже остывший, пить его невозможно, а Грому отчёты ещё заполнять.       За двоих, между прочим.

***

      Дима останавливается только тогда, когда видит перед собой знакомый дом. Он слабо понимает, почему прибежал именно сюда, однако, рассудив, решает, что значит так нужно. Он медленно проходит в подъезд и поднимается на нужный — второй — этаж.       Дима звонит в дверной звонок недолго, буквально минуту, может даже меньше. Юля дверь открывает быстро. Стоит удивлённая, хлопает глазами и оглядывает Диму с прищуром.       — Юль, я зайду? — Она кивает, отходит в сторону и ждёт, пока Дубин вещи скинет.       — Пошли, чая тебе налью хоть…       Дима в квартире Юли был лишь однажды, да и то вместе с Игорем. Они тогда фильм смотрели какой-то о родственных душах — популярная тема для ромкомов в последнее время. Юля такое любит, а Дима и Игорь любят Юлю, так что не особо отказываются с ней любимое кино смотреть.       — Что-то случилось? — Дима пьёт любимый чай и молча на Юлю смотрит. Та не выдерживает и начинает разговор.       — Нет, я просто… Не знаю, если честно, почему именно к тебе пришёл. Ноги сами привели, — признаётся Дима, отодвигая кружку. Юля поднимает бровь.       — Но ты из участка. — Дима в форме, выглядит уставшим. Юля продолжает рассуждать. — Скорее всего работал. Работаешь ты с Громом, так что были вы там вдвоем, учитывая время. — На часах уже почти час ночи. — Больше таких трудоголиков в участке нет, по словам Грома знаю. Значит, что-то произошло между тобой и Громом. Он опять что-то не то сказал? Если да, клянусь, Дим, убью его. Я ведь объясняла этому придурку, почему за словами следить нужно.       — Да нет, просто… я увидел, что надпись изменилась. У меня с рождения родственная душа, — начинает объяснять Дима. — Ну и лет с шести одна и та же надпись была — «привязанностей». А сегодня мы с Игорем что-то заговорили обо всём этом, и я хотел в доказательство продемонстрировать надпись, а она изменилась, представляешь! Семнадцать лет «привязанностей» было, а сейчас «разочаровать близких».       — Семнадцать лет?! — Юля даже вздрагивает. Слишком большой срок для страха.       — Да, а сейчас… Вам-то с Игорем хорошо.       — Ну конечно, — фыркает Юля, — ни я, ни он нормально на надпись посмотреть не можем. Красота да и только.       — А у тебя где надпись? — интересуется Дима. Юля, немного смущаясь, показывает вниз. У Димы щёки краснеют.       — Ага, так что… сам понимаешь, дома ещё как-то можно, но всё же…       — А Игорь, он?.. — у Димы голова кругом. Он был уверен, что это Игорь надпись Юли увидел и понял всё.       — А что Игорь?       — Ну вы же с ним…       — Господи, Дубин, откуда такие мысли? У меня надпись «гусей». Гром, конечно, тот ещё кадр, но, представь сам, бравый майор Гром, лучший следователь Санкт-Петербурга бегает от страха от гусей в деревне! — Дима не даром художник, слишком ярко представляет это. Он смеяться начинает, да так громко, что, кажется, сейчас всех соседей перебудит. У него даже живот болеть начинает. Когда же Дима успокаивается, он на Юлю ещё внимательнее смотреть начинает.       — Но я был уверен, что вы с Игорем родственные души, — признаётся он, — потому что… ну… вы с ним.       — Нет, Дима, он сперва подумал об этом, потому что я его надпись прочла, но нет. У меня уже как три месяца эти треклятые гуси. Да и почерк для Игорева уж слишком ровный.       — А какая у него надпись? — Диме действительно интересно. Он хоть и видел Грома без футболки, но как-то не обращал внимания. Да что там! Он даже не видел, что у него там надпись есть, слишком занят был своими мыслями, мечтами.       — «Потерять соулмейта», мило, правда? — у Юли на губах улыбка застывает. — Я бы хотела чего-то подобного. А не эти «гуси». — Дима смеётся.       — Да… Чёрт! Отчёты! — Дима так резко кричит это, что Юля едва со стула не падает. — Я же не дописал их… Боже, на Игоря всё сбросил. Чёрт, он зол будет, да?       — Ты в него влюблён? — Юля видит, что Дима действительно переживает. Эти вопросы про соулмейта, горечь во взгляде и голосе. Ей кажется, что всё на поверхности. Но уточнить не помешает.       — А, что… Я… Нет, что… Просто. Эм, ну, нет… — Дима теряется. А у Юли на губах улыбка понимающая.       — Конечно, Дим, конечно «нет». Что у тебя, говоришь, за надпись?       — «Разочаровать близких», — повторяет Дима и руку протягивает, часы с неё стягивая предварительно.       — Никого не напоминает? И боязнь привязанностей, и эти «мне не нужен никто». Ты б с Игорем поговорил.       — Нет, Юль, нет… Я ведь не… — Дима замирает на секунду. Он ведь не боится соулмейта потерять… Он боится Игоря потерять.       Больше жизни, наверное. Потому что соулмейт его точно не бросит, не даром ведь связаны, с судьбой мало кто спорит. Да и к тому же Дима уже давно смирился с тем, что вряд ли именно с родственной душой счастлив будет, хоть и желал ей счастья. И опять-таки, если бы её счастье было в нём, Диме, то Дубин бы всё бросил. Но понимал, что это не так.       А вот Игоря терять не хотелось. У него и так жизнь тяжёлая. Друзей в ней мало было, счастья тоже. Дима боялся, что Игорь в прошлое вернуться может, когда ото всех отбрыкивался, говорил, что не нужен ему никто.       Дима Дубин больше всего боялся потерять Игоря Грома. По крайней мере последние две-три недели уж точно.       — А ты давно надпись видела его?       — Да месяца два назад, а что? — и Дима смеётся звонко. Он поднимается на локтях, Юлю в щёку целует, после чего вскакивает из-за стола и бежит к двери.       — Ты потрясающая, Юль, лучшая! Постараюсь чего-нибудь интересное из участка тебе найти для следующего видео. Господи, какой же я идиот.       — Придурок, — соглашается Юля, когда Дима за собой дверь захлопывает. Пчёлкина телефон достаёт и набирает номер Игоря. — Оба дураки…       Юля, конечно, не эксперт, но почему-то ей кажется, что она права, и два её друга-придурка действительно родственные души.       По крайней мере надписи им подходят.

***

      — Игорь! Игорь! — Дима до участка добегает тогда, когда Грома внутри уже нет. Он вздыхает тяжело. Опоздал. Чёрт, теперь до завтра ждать, да и при всех же не спросишь. Не поймут или ещё чего. А если ошибся? А если не так понял?       — Димка, ты чего? Я отчёты доделал, если что, я думал ты дома уже… Шаву есть пойдёшь? — Гром со спины подходит. Дима кивает несколько раз.        Игорь уже разворачивается, чтобы к ларьку любимому пойти, но Дима его за руку хватает и, немного помявшись, говорит:       — Игорь, а ты чего боишься?       — Да… не знаю, друзей потерять, наверное. А что? — Он резкого изменения в поведении Димы не понимает. Конечно, Игорь бы соврал, сказав, что никогда не задумывался о том, что хотел бы, чтобы Димка его родственной душой оказался.       — А можешь надпись показать?       — Холодно ж на улице, — Игорь чешет затылок, однако сбрасывает кожанку, которую Дима в руки берёт, после чего за край футболки тянется. — Там «потерять соулмейта» должно быть.       Дима смеётся, качает головой и, хватая Игоря за талию, неожиданно для него и для себя, целует в лопатку.       — Дима, ты чего это?! — Игорь от Дубина отходит, пошатываясь. Слишком неожиданно. Слишком странно и неправильно.       — «Потерять Игоря Грома», — сквозь слёзы произносит Дима, — не соулмейта, Игоря Грома.       — Чт… — Игорь не договаривает. Понимает всё неожиданно. — Так мы получается… — И Дима только и может, что качать головой быстро-быстро.       — Ага.       Игорь футболку на себя быстро натягивает: холод улиц до костей пробирает, но сейчас это не важно. А вот дрожащий то ли от страха того, что его оттолкнут, то ли от радости, то ли всё вместе Дима в его руках волнует и даже очень. Игорь свои руки на его лицо кладёт, гладит по скуле, а после большим пальцем по губам проводит.       Дима сам подаётся вперёд. Всё слишком нереально, слишком странно и быстро, но ему плевать.       Оказалось, что он нужен соулмейту, так ещё и соулмейтом этим оказался сам Игорь Гром.       Когда они поцелуй прерывают, Игорь, забирая кожанку и натягивая на себя, всё же спрашивает:       — А ты чего раньше не сказал-то?       — Я был уверен, что вы с Юлей… Сейчас понимаю, что глупо. Кто кроме Игоря Грома может семнадцать лет бояться «привязанностей»?       Игорь Диму за талию хватает и к себе прижимает.       Действительно… Кто же кроме такого светлого Димы Дубина может бояться потерять соулмейта?