После грозы

Я ещё никогда не смотрел на мир с такой злостью; она будто бы насквозь пропитала ядом мою сухую, как прошлогодние листья, кожу, оставляя на ней ожоги, которые болели только сильнее, когда ты бросал на меня свой полный равнодушия взгляд. Когда ты сам стал таким сухим, я точно не помню — возможно, ещё в октябре. Тогда я перестал находить тебя в углу библиотеки за очередным конспектом по зельеварению, а теперь ты почти не заходишь даже в гостиную. Без тебя там пусто и мрачно — а ведь когда-то ты заменял мне солнце в этом досаждающем подземелье. Злость застревала в горле саднящей раной и лишала возможности (и всякого желания) говорить, когда я видел тебя. Тебя. Рядом с ним. Через неделю после того как я заметил вас на берегу озера, вы уже без стеснений общались на публике, ведь Война закончилась, а значит, эмблемы, твоя — серебристо-зелёная — и его — золотисто-алая, — больше не означали ничего, кроме вашей принадлежности к факультету. Никто больше не задавался вопросами. Никто, кроме меня. Я помню, как презрение к нему желчью лилось из твоего горла с каждым твоим оскорблением в его сторону. Ты хотел унизить его, втоптать в грязь, уничтожить. Как так вышло, что Гарри Поттер, тот, кому ты желал смерти ещё пару лет назад, оказался тем, с кем ты теперь разделяешь весь мир? Весь этот грёбаный мир, который мне так противен ещё, кажется, с октября. Мне холодно и мерзко: эта осень — единственная, что не отливает золотом, когда я оглядываюсь вокруг. Непрекращающиеся дожди безжалостно убивают уже и без того немощные дубовые листья, отчаянно бросающиеся в унылые грязные лужи, а иногда и прямо в моё отточенное злобой лицо. Здесь нет дементоров, как было когда-то на третьем курсе, но, будь я проклят, здесь так чертовски холодно. С тобой рядом так холодно, и это меня убивает. Но ещё больше меня убивает то, что я больше не рядом с тобой. У меня закончилось зелье от кашля, а у тебя закончилось хоть какое-то желание меня замечать. Каждый день, час, мгновение я ловлю себя на мысли, что я скоро закончусь у себя сам. Золотистая капля застыла на дне последнего пузырька, и я выкинул его в тот же день, когда ты перестал на меня смотреть. Я всегда буду помнить твои глаза — светло-серые, как твоё равнодушие, чертовски красивые и ярко горящие в свете тысячи августовских звёзд. Лето больно ударилось о копья осенней сырости, разбилось враз с моим сердцем. Осколки рассекли мою ладонь точно посередине, и я был по-обдолбанному счастлив, ведь кровь согревает. — Как Ваше здоровье, мистер Нотт? — Я его выбросил. Я попытался выплюнуть эти слова вместе с застрявшей в горле болью, но она так и осталась там раздирать мои внутренности. Да и пожалуйста, внутри я уже почти совсем пустой. Я ненавижу конец ноября. Ты сидишь в классной комнате рядом с ним, и вы обсуждаете дождевые капли на витражных окнах. Я выбегаю на улицу и чувствую, как одна за другой даёт мне ледяную пощечину: это был град. В тот момент меня как будто покалечили изнутри — какая-то шестерёнка в груди отказалась работать, и я забыл, как дышать. Твой теплый поцелуй не спеша опустился на его губы, а град на улице ударил меня в лицо с новой силой. Даже не знаю, от чего мне стало хуже: от осознания, что всё кончено, или от ощущения, что холод и боль на моей коже слились в единый коктейль. У меня закончилось зелье от кашля. А в последний день ноября у меня закончился ты. На Рождество вы согреваете друг друга горячим шоколадом и поцелуями. Ты дал ему пароль от гостиной, а мне — своё равнодушие. Оно пахло хвоей и апельсинами, и я выпил его до дна. Вы вновь убегаете на озеро, а я продавливаю ковер в гостиной своим телом и смотрю, как надо мной плывет потолок. С моих губ срывается пьяный смешок; ты напоил меня своим безразличием, и теперь мне тоже всё равно. Всё равно, смеялся я или плакал тогда, но соль слёз обжигала мои глаза и кожу до тех пор, пока вы не вернулись. Тогда ты, кажется, посмотрел на меня, но мне было наплевать. Я заснул, когда на потолке начался отлив. В ту ночь я пробудился в густой темноте. Она пахла хвоей и апельсинами, и меня затошнило. Знаешь, я всегда был лишь твоей тенью, но мне это даже нравилось. Вернее, я хотел верить, что был кем-то особенным для тебя. Когда-то моя наивность вытекала из переполненной надеждами чаши, а теперь я могу лишь горько смеяться, вспоминая, как вечно бегал за тобой по пятам. С наступлением весны ты резко захотел вернуться: он бросил тебя, как ненужный прошлогодний лист. Ты рассыпался тусклой пылью, а я лишь наблюдал, как ветер уносит тебя на другой берег — в тот момент я хотел попрощаться с тобой навсегда. Ты шлёшь мне письма день ото дня, хоть я и нахожусь в трёх кроватях от тебя. Ты боишься подойти, ведь мои потускневшие синие глаза горят, когда твои, серые, снова смотрят прямо в них. Боишься обжечься и отводишь взгляд в сторону. А я смеюсь — то ли от твоих ласковых колкостей, то ли от того, как быстро тебя простил. И я даже не знаю, смогу ли я хоть когда-то поверить твоему «люблю» ещё раз. Но я знаю, что больше никогда тебя не отпущу. — Как Ваше здоровье, мистер Нотт? — Расцветает, как подснежники, хоть мне и прохладно. Я соврал. Мне было тепло как никогда. После грозы мы всегда выбегаем на озеро. Ты целуешь меня в скулу, когда наконец догоняешь, а потом отводишь взгляд на водную гладь. Твоя ладонь тёплая, как майское солнце, и я сжимаю её до хруста в пальцах с мыслью, что всё-таки тебе поверил.