Возвращайся

Дурное предчувствие охватило, едва он пролетел море подсолнухов. Дофламинго поморщился от накатившего похмельем ощущения, поправил очки, давая себе секунду, чтобы пережить его, и зацепился нитью за новое облако. Закат дышал ему в спину, цеплялся за шубу рыже-золотыми и алыми пальцами, отражался в окнах домов слепым сиянием. Внизу полыхали крыши, рдели медью и ржавчиной кипарисы, вдалеке шумело серебристо-бирюзовое море, всё в багровых росчерках и желтушных пятнах. Дофламинго сжал зубы и прогнал наваждение Королевской волей. Пф, пара обмороков в квартале никому не навредит. Зато вновь благоухали апельсиновые рощи по левую руку… а под ногами уже стелилась ночь; прячась в вытянутых тенях, клубился зарождающийся сумрак, солнце отбрасывало свет на город подобно огромным факелам злых горожан. Занятно, подумал он с досадой и даже удивлённо, его всегда упрекали в отсутствии эмпатии и слишком жестоком, остром разуме, видящем только зло — в людях, в поступках, в сердцах. Но предчувствия — куда их относить? Одни считали их глупыми сантиментами излишне чувствительных особ, другие — накопленным опытом, который превращался в интуицию. Но когда у Дофламинго пытались что-то отобрать, он это предвидел, как не назови. Он скользнул взглядом по окнам дворца и выхватил одно, распахнутое и тёмное. Росинанта. Что-то неясное, беспокойное кольнуло затылок, и Дофламинго одним рывком оказался рядом, ступил на подоконник. Лицо облепило белое — занавеска. Он откинул её, срывая с креплений, и оглядел комнату. Что ещё учудил его младший брат? Моча в голову ударила, и он опять бредит справедливостью для всех и наказанием для него, убийцы отца? Дофламинго мягко спрыгнул на мозаичный пол и шагнул в глубь комнаты. Они же столько говорили об этом, и… Мысли оборвались, как игла соскользнула со старой пластинки. Дофламинго замер и медленно выдохнул. Между лопаток навязчиво потянуло холодом, как от куска кайросеки. В кресле полулежал Росинант. Голова его свесилась на грудь, с мокрой чёлки капало, руки безвольно лежали на подлокотниках, а длинные худые ноги, вытянутые вперед, белели в закатном сумраке голой, исчерченной шрамами, кожей. Только два пальца на ноге золотила полоска света из душевой, которую брат упросил Пику сделать для него, чтобы не ходить в общие купальни. Голоса прислуги внизу, все старые кошмары и новые беспокойные мысли — всё перемешалось и заглохло: — Роси?.. — позвал он негромко в давящей, настороженной тишине. Под туфлями зашуршала скинутая одежда: плащ, форменная жилетка, брюки… Словно повинуясь натяжению нити, поднялась голова — и из светло-карих, сейчас цвета переспелой хурмы, глаз плеснуло стылым страхом и отчаянием. Линия рта искривилась, словно брат вот-вот разревётся, но сухой, полубезумный вгляд и напряжение, вмиг пронизавшее тело, едва не заставили Дофламинго отступить на шаг. — Кто-то умер?! Росинант помотал головой. Чёлка прядями упала на ресницы, скрыла его взгляд. — Пока нет. — Росинант медленно закурил, прихлопнул затлевшую обивку. — Все живы. Твои дела в порядке. Дресс Роза — тоже. Ты же справишься тут без меня? Конечно, справишься, что я говорю. Меня Сэнгоку вызывает. И замолчал, глядя в никуда и выдыхая завитки дыма. Всё-таки чёртов Дозор! Весь последний месяц Росинант носился с какими-то докладами, картами и ден-ден муши, поначалу радостный, потом настороженный, под конец уже мрачный. Дофламинго не спрашивал и не вмешивался. У них был договор: в дела друг друга они нос не совали. Но, когда маячил конфликт интересов и нечто из рабочих дел грозило навредить одному из них, они вдвоём решали, как быть. Он хотел бы, чтоб Роси был полностью его. В Семье. Не тратил своё внимание, время, силы на кого-то ещё. На проклятого Сэнгоку и прогнивший Дозор. На глупые идеалы и стремления сделать мир лучше, когда он заслуживал лишь одного — быть уничтоженным. Наверное, Дофламинго до сих пор не осуществил свой давний план из-за брата. Не хотел расстраивать и лишать любимых игрушек. Дофламинго шагнул к нему, вынул из обожжённых пальцев окурок и кинул в пепельницу, уселся на подлокотник и заглянул в лицо — нет, не оно. Роси со страхом глянул на него безумными глазами, и Дофламинго окончательно запутался. Брат, конечно, был по своему безумцем, но никогда — трусом, это Дофламинго понял спустя годы. Жить в кошмарном плену воспоминаний и двигаться вперёд, пусть даже навстречу смерти, бояться родного брата и идти к нему в команду, много лет из своей слабости делать силу и не выстрелить, когда любой бы защищался, любить до конца и до конца быть верным своим принципам, какими бы идиотскими их ни считал Дофламинго. Не сразу, но он оценил это. Упрямые и убеждённые в своей правоте, исковерканные прошлым, они были похожи так же сильно, как и разнились. Роси многого не хватало, но он не был слабаком и слюнтяем. Авантюристом и иногда глупцом — да, идеалистом и слишком дозорным… — Дозор насел? — догадался он с облегчением и новой злостью. Обхватил ладонями лицо Роси. — Тебя в чём-то обвиняют? Нет? Хотят, чтобы ты подставил меня, убил? Нет? Чёрт, Роси, что? Что… — Доффи… Доффи-и, — завыл Роси, вцепляясь в запястья, пугая до горячечного озноба, захлебнулся звуком и замолчал. Дёрнул на себя, прижимаясь сам — и тот позволил. Умостился, неловко возясь в судорожных объятиях, на коленях Роси. Зарылся пальцами в волосы на затылке и умостил его голову на плече. — Ну, ну. Не можешь сказать? Кивок. — Ладно. Значит, тайная миссия? Очередная. Скоро. Роси.... ты же вернёшься? И тишина. Стук сердца в этом оглушающем молчании — как выстрелы, ранил хуже, чем первые слова брата спустя много лет. Тяжесть и холодок в груди поднялись выше, сдавили горло. Дофламинго очень любил Роси. Иногда казалось — настолько сильно и ненормально, что стоило бы его пристрелить. Но даже на Миньоне не смог. Он потерял свой дом и статус. Потерял мать. Убил отца — и не сказать, что это было приятным решением, хоть и правильным. Терять Роси ему категорически не хотелось. И, окруженный клеткой из нитей и принципов, он опустил руку. Долго говорил с братом: сидя рядом в снегу, на корабле в медкаюте, когда тот приходил в сознание, в новом укрытии Семьи. Потом нашёл Ло и вернул «дорогому Коре-сан», долечивать и успокаивать дурака, расти под его крылом — и заботой Семьи, а не болтаться неизвестно где, лелея в мыслях месть, а в этом Дофламинго не сомневался: щенок слишком был похож на него в детстве. Но Дофламинго смог обуздать свою боль — и решил не умножать её вокруг себя. А сейчас кто-то пытался отнять у него брата — и эта боль вернулась, невыносимо яркая и сильная, ударила шрапнелью от снаряда. И вернулась не только к нему. — Хочешь, я разберусь с этим? Отмажу тебя? У меня есть связи в правительстве. Среди напыщенных ублюдков в Мариджоа. Я могу, они у меня на мушке, Роси. Дофламинго ловил взгляд брата, но тот всё отводил глаза, мычал что-то, потом зажал ему рот ладонью — непроизнесенные слова захрустели на зубах сырым порохом — и поцеловал сквозь пальцы. Солнечный свет мигнул и будто погас. На мгновение темно стало и снаружи, и внутри. Шуба сползла с плеч с громким шорохом. Когда Дофламинго резко выдохнул, Роси убрал руку. Целовался он жёстко, жарко, сминая рвущиеся из горла Дофламинго бесполезные слова, выпивая воздух, мысли, всякий разум. Страх и желание Росинанта захлестнули, заполнили до краев — и толкнули навстречу. Он, наверно, мог бы сопротивляться, остановить обоих — но это было нужно Росинанту. Дофламинго просто знал это, не задумываясь. И мог только дать, что просят. Успокоить хоть так. И уже потом поговорить нормально. Или хотя бы отпускать не в таком раздрае. — Роси… — поцеловал он брата сам, и ещё раз, — Роси. Я здесь. Ты, чёрт возьми, здесь. — Дофламинго выскользнул из объятий и поднял его нитями, ладонями придерживая за бока. Три метра паники и щемящей красоты в свете тлеющего пожара за окном. Роси вновь вцепился в него, дрыгнув ногами, больно заехал ступней по голени и надсадно рассмеялся. — Да. Держись за меня, не отпускай — и я не отпущу. — Не отпущу, — эхом повторил Роси. Дофламинго попятился к кровати, неотрывно глядя в бледное осунувшееся лицо. Брат был тяжёлый — и весь его сейчас. С пожаром внутри, который стоило погасить. Или нырнуть в него самому и разделить. На кровать они повалились вдвоём. Роси не терпелось — уронил Дофламинго за собой, не выпуская из своих оков, и тот упал сверху, путаясь, где кто. Роси цеплялся за него, закидывал ноги на спину, шарил холодными руками по всему телу, неприятно и волнующе, и бесстыдно вздёргивал бёдра, тёрся о его живот. Дышал тяжело и сглатывал так, словно в горле что-то застряло. Роси потряхивало, от нетерпения, от тревоги, от жажды — Дофламинго чувствовал их все, словно раскаленные гвозди вбивали под дых. — Больно же сделаю, успокойся, — процедил он. Брат укусил в ответ за ключицу, сминая пальцами вытканные языки пламени на плечах и путаясь в завязках бриджей, и всё это, казалось, одновременно. Беззвучно, без слов кричал: сделай, возьми. Дофламинго глох. От одуряющей близости и беспорядочных касаний, от жара мягкого рта с горечью табака и страха. Роси не пил, но точно был не в себе, пьян эмоциями, их огнём, только огонь был холодным. Дофламинго, едва сознавая, что делает, приподнялся, заставил брата потянуться за ним — и сдёрнул через его голову рубашку, застёгнутую на пару пуговиц. Светлые, чуть вьющиеся волосы смешно встопорщились, и он ласково пригладил их, вновь испытав то щемящее чувство нежности — и словно трезвея. Но Роси не хотел ласк. Не хотел долго и вдумчиво. Он хотел грубо, быстро — словно так, почти насилуя, Дофламинго мог успокоить. Мог. Роси вывернулся и обхватил свой член. — Давай, — поторопил, за плечо притягивая Дофламинго к себе: тот ощутил, как наливаются там синяки и как тело бездумно хочет защититься, покрыть себя волей вооружения. Он сжал поверх руки брата набрякшую плоть, сползая вниз и направляя себе в рот бледно-розовую головку. Прикрыл глаза. Слюна и смазка во рту, звуки дыхания Роси и его пальцы на лопатках, напряженное бедро под ладонью, всё это отозвалось в нём привычным, уютным чувством, сжало полумрак комнаты до упора, оставив наедине с деталями: вот плоть дрогнула на языке, горячая и гладкая, вот по покрывалу заскользили пятки, а шорох слился со стоном. Он теснее обхватил член губами, шевельнул языком, пробуя нежную кожицу. Знакомо солоноватый вкус, а ещё воды и чистого тела окутали его изнутри, придавили желанием, своим и чужим. Роси беспокойно заёрзал. Его лихорадочный взгляд под густой вьющейся чёлкой, смазанный от поцелуев рот, провалы ключиц и шрамы на вздымающейся груди — одного взгляда хватило провалится в желание глубже, как под воду. Роси, Роси, Роси... Хотелось так, что зрение дрожало мутной пеленой. Лицо пылало, пылало и в груди, и в яйцах, отравляюще сладко, болезненно. Дофламинго двинул головой пару раз, неторопливо и аккуратно, но Роси ухватил его за затылок и сам вбился в горло. Резко, нещадно, до рвотных позывов. Злость накатила, смешалась в жилах с кровью — та ударила по мозгам красным дурманом. Дофламинго вывернулся из хватки, откашливаясь, и отвесил брату оплеуху. — Ауч! — Вот именно, Роси. Ауч. По моим правилам. — И, стянув запястья рукавами рубашки, примотал её к спинке кровати. Вновь склонился, потёрся щекой о подрагивающий живот, проследил кончиком носа вены, тянущиеся от паха, и поцеловал член. Губы кольнул завиток волос, Дофламинго фыркнул, вытянул наружу язык, дразнясь. Роси смотрел в ответ и сглатывал. Дофламинго насмешливо, мягко тронул щелку — Роси дёрнулся всем телом и треснулся о железные прутья, скребанув ногтями по ним, молча выгнулся каменной дугой. Красивый, отдающийся. Сумасшедший. Его. Он выгладил языком головку как самый вкусный леденец на Сабаоди, мягко приласкал губами нежную уздечку — под тихие вздохи — и принял член насколько мог глубоко, обволакивая жаром рта и шелком щек, сдавливая и пригибаясь всё ниже — и плевать, что будет потом хрипеть и все поймут, чем они тут занимались. Роси тут же сбился на всхлип, на жалобный долгий стон, вкруговую повёл задницей. Член Дофламинго отозвался, окончательно затвердел и потёк. Сумасшедшие оба, да как будто это новость. Как будто можно любить неправильно, как будто он не любил раньше — любил, и сейчас выражал это так, как требовалось. Всё что угодно, но лишь бы в ответ на вопрос «ты вернёшься?» он не слышал больше тишины. Ощутив чужой подступающий оргазм в дрожи тела и пульсации крови под языком, почти ошалев от криков: голос брата теперь делал с ним что-то невозможное и непристойное, всегда, Дофламинго отстранился и задрал длиннющие ноги повыше. Взгляд Роси потеряно заметался, тот взмахнул руками — развязался, зараза, и Дофламинго весело оскалился, пригвождая его к кровати нитями, чтобы не рыпался и не брыкался — не торопил. Пустил между губ длинную густую нить слюны на промежность: она, серебряно поблескивая, потекла ниже, к тёмному и припухшему от прилившей крови сочленению мышц, смазывая, придавая глянцевитый блеск отверстию — и надавил, проникая на все три фаланги в тесноту задницы. Роси бездумно сжался, раскалённый внутри и снаружи. Тишина вибрировала от его хриплого наждачного дыхания, кожа мерцала в полумраке, затянутая испариной. Выебать до отключки. — Расслабься, — приказал он, с нажимом гладя изнанку бедра. И тот повиновался. С нервным смешком пробормотал что-то про солдатские привычки. Ухмыльнувшись, Дофламинго вставил указательный, с трудом, под шипение Роси сквозь зубы — ещё два пальца, и дрочил, грубо и размашисто, беспрестанно целуя колени (“Доф-фи!” — билось в ушах вновь злое и нетерпеливое, вновь — отчаянное), пока не стал входить почти без натуги навстречу подмахивающей заднице. От бездумной ласки там, изнутри, Роси весь задрожал, зашёлся от макушки до пят, изогнулся, а ткань под его пальцами хрустнула и порвалась. Это было как сон и наваждение, но на самом деле — пронзительной реальностью, от которой было трудно дышать, ощущения вместе с воздухом не вмещались в груди. Дофламинго уткнулся носом в пах, вдохнул острый, пряный запах, запоминая, обсосал чистые на вид пальцы, лизнул член до самой щелки, раскрытой и влажной, розовой, как свежий порез, и Роси под ним выгнулся с жарким стоном, брыкнулся и невнятно поторопил. Сплюнув на ладонь, Дофламинго провёл по своему члену и навалился на Роси, освобождая от нитей, больше отдаваясь интуиции и желанию сделать хорошо, чем разуму, которым так обычно гордился. Хриплый вскрик только подхлестнул. Брат то отпихивал его рукой, то притягивал ближе. Быстрая подготовка помогла разве что не порвать ничего им обоим. И, в тоже время — этого уже было много. Тишина внутри Роси была оглушающе громкой, но громче был ставни, шелест постельного белья и сам Роси. Он, неуёмный, жадный, эгоистичный — не сомневался, только требовал и брал. Не выдержав, не прекращая с силой вбиваться, соединяясь с ним во множестве смыслов, Дофламинго широко облизал щеку брата и впился в неё зубами. Роси заорал. Затем полился поток грязной брани, от которой Дофламинго едва не кончил: этот голос не просто завораживал, а был нередко спусковым крючком — и, приподнявшись, рывком перевернул Роси на живот. — Сука! Мудак! Блядь пернатая… — глухо и с уже уловимым весельем продолжал тот лицом в подушку, подаваясь навстречу с энтузиазмом голодной твари. Лопатки ходили под кожей, россыпь веснушек и шрамов перекатывались по коже вместе с каплями пота — как песок в часах. Дофламинго надавил на поясницу, заставляя Роси выгнуться сильнее, с нажимом провел ладонью от крестца до шеи и сжал пальцы, с удовольствием слушая стоны — и желая сграбастать всего в объятья, целовать до саднящих губ, тискать и облизывать, но лишь натягивал Роси на себя со звонкими, плотскими шлепками. Досаду, что всё это сейчас же не осуществить, скрадывала истома, она густела под кожей забродившим вином, вливалась в мышцы зудящим напряжением, размывала всякое терпение. Хотелось достать до рёбер Роси, пометить его личной печатью, и это всё ещё было правильно. Неправильным было состояние, когда он только нашёл брата. Неправильным был страх, породивший желание. Желание переплавить смерть в ощущение жизни. Роси и был жизнью, самой светлой её частью, тьма не должна была касаться его сердца! Стиснув горячий, липкий от смазки член Роси ладонью, он подстроился под глубокий, незаметно заданный ему ритм. Удовольствие пронизывало их насквозь, заставляя гореть и задыхаться, а на самом его острие зарождался волной ослепительный восторг. Гудел и накатывал теплом от ступней, выше, и выше, и выше. Они оба рухнули на покрывало, Дофламинго зажмурился, вбиваясь совсем коротко и быстро. Уткнулся носом за ухо Роси, прижался губами к коже, жадно лизнул — соль, мускус, табак, порох, чернила, инжир. Рот кривило от невыносимой тяги говорить лишь одно страшное слово — люблю. Нашарив руку брата, Дофламинго переплел их пальцы — крепкое до боли пожатие в ответ, поцеловал в мокрую, залитую румянцем шею — и излился короткими судорогами, не вынимая члена. Роси только вздрагивал под ним, прижимаясь теснее, и сладко-сладко кончал. Когда они отдышались, Дофламинго лениво пошевелился, и член выскользнул, капли семени запачкали бёдра им обоим. В саду зажглись фонари, сильнее запахло розами и нагретым камнем. Мир вокруг долетал до сознания обрывками. Идти в душ пока не хотелось. Хотелось другого. Он сграбастал брата вместе с покрывалом и перевернулся с ним на спину, укладываясь лицом к лицу. Роси устало пристроился лбом ему на плечо. Было слишком хорошо — но ещё немного недостаточно. — Если ты от меня залетишь, Роси, придётся на тебе жениться, — прицокнув языком, возвестил Дофламинго. Роси поднял голову и заморгал по-совиному, словно его выдернули из гнезда. Впрочем, если накинуть на них ещё и шубу, вполне сойдет. — Т-ты и так должен. И-изверг. Ох... Упрёк не достиг цели, Роси не строил скорбных мин, не прятал взгляд, обыденно озирался в поисках сигарет. Дурацкий разговор вызывал улыбку — Роси говорил сипло и запинаясь, но чёрный пожар в нём едва тлел, Дофламинго видел по глазам, по расслабленной линии челюсти и плеч, в немного нервозном голосе. Он усмехнулся и чмокнул брата в нос, в почти бесцветную бровь, щеку, едва касаясь укуса, в упрямый подбородок и лоб с едва заметной шишкой под вялое возмущение. И, продолжая целовать то губы, то шею — нежно, как хотел, пересыпал поцелуи словами: — А это моя награда. И за то, что мне придется искать твои сигареты… Ах в штанах! Прости, я на них наступил. Что, слетать за новыми? Совсем оборзел, — Дофламинго засмеялся. Приподнявшись на локтях, Роси нашарил под подушкой початую пачку, в которой прятал и зажигалку. — Спасибо, — дым струйкой потёк в окно. От него тянуло ночной прохладой, и Доффи всё-таки подцепил свою шубу нитью, накинул на них. Роси дёрнул её выше, прячась под перьями, и глянул так, словно невыносимо хотел в чём-то признаться. Упавшая сигарета прикурила рукаву шубы, и Дофламинго оборвал первые искры пожара. — Нет, — сказал он. — Ты вернёшься ко мне. Ты очень постараешься и вернёшься. *** В железном незнакомом лифте лампа горела тускло, жёлтый свет придавал болезненный вид его брату. Роси курил, прислонившись к стенке, слегка скособочившись — бок наскоро был перетянут бинтами, — и опустив, словно в задумчивости, голову, или же просто разглядывая ботинки. На нём не было плаща, и вообще одежда — тёмная, по фигуре, с множеством ремней, кобурой подмышкой и ножнами на бедре — смотрелась непривычно. Он весь выглядел непривычно. Опасно. Собрано и бездушно. Кровь из разбитой брови капала на пол. Кап. Кап. Дофламинго попытался дотронуться до ранки — и не смог, рука словно не слушалась. Поморщился. Дурак, не увидишь же ничего, когда зальёт глаза. Словно услышав его, Роси отёр кровь ладонью, тоже поморщился и достал из кармана веселенький пластырь, что дарила ему Детка, когда не видел Ло. Дофламинго огляделся — и не увидел себя в отражении зеркала. Мигал свет, мигали круглые лампочки, отсчитывая этажи. Они ехали вниз. Роси достал пистолет незнакомой конструкции — название плохо улавливалось в его мыслях. Что-то длинное, похожее скорее на незнакомое имя. Это не был револьвер на одну пулю или с круглым барабаном на пять или шесть, но в рукояти оказалось несколько длинных серебристых патронов, от которых повеяло холодом кайросеки. Как интересно. Свет стал вдруг ярче. Роси проверил обойму, убрал пистолет обратно в кобуру и вытащил второй, похожий, но от него не веяло стылым морским холодом — и опустил руку, расслабил запястье, вновь сосредотачиваясь на чём-то своём, на бесконечной поездке вниз. С видом праздного заскучавшего туриста в неизвестный Дофламинго ад. Дофламинго вдруг понял — это сон. Сон, в котором он почему-то видит тайную миссию Донкихота Росинанта. Свет, подтверждая, мигнул два раза. Лифт остановился, лязгнув и встряхнув свое содержимое — Роси качнуло, но он устоял. Расслабленность граничила с вялостью и могла быть и от потери крови, и какой-то техникой экономии сил или чему там учили спецагентов в Дозоре. Его ведь отмазали от трибунала, не без содействия Дофламинго, и перевели в какой-то тайный отряд. Казалось, брату до поры до времени там нравилось, как нравилось, когда Дофламинго обращался за советом, если требовалось найти более бескровный вариант плана — как с Дресс Розой, кого-то заговорить и убедить — неожиданно Роси легко располагал к себе людей, о чем в Спайдер Майлс никто и помыслить не мог. Что же ты предложил своим, что смертельно опасная миссия — самый бескровный вариант?! Дверцы отворились, и Роси выпрямился. У него был тяжелый, остановившийся взгляд убийцы. Только сейчас Дофламинго заметил потухшую сигарету в уголке рта. На них обернулось трое. Лиц Дофламинго отчего-то не различал, только выхваченные странные ружья. Длинной быстрой очередью выстрелов они выгнали Роси наружу — он метнулся вбок и вверх. Оттолкнулся ногами от стены и выстрелил, раз, другой, пробивая черные шлемы точно по центру лба, в висок, последний — кувыркнувшись в воздухе — в затылок. Головы взрывались через мгновение. Грязно, но эффективно, подумал Дофламинго и шагнул вслед за братом. Ему стало любопытно. Бросок на следующего. Опрокинуть через плечо, удар ножом в живот, в печень, под горло, второго — в сердце. Скупые точные удары. Выбил оружие у третьего — и вот уже рукопашка, Лао-Джи был бы доволен. Безликие фигуры были, вроде, не простыми солдафонами, но силой фрукта и Волей не обладали, или не успевали применить? Ощущения от них всё время разнились, они двоились и троились в глазах, но Роси бил чётко, быстро, и сразу на поражение, ломал руки и ноги, сворачивал шеи, проламывал грудные клетки. Убивал. Для Дофламинго он тоже убивал, безжалостно, но всё равно не так. Роси умел — и не любил. Мог быть жестоким — и редко хотел причинять боль. А тут... Сейчас в его взгляде не было ничего. Цвет переспелой хурмы и глухая тишина. Дофламинго попытался оглядеться и не смог. Помещение тонуло в тумане, не имело внятных очертаний. Коридор? Склад? Фойе? Выстрелы, ещё и ещё, и ещё. Неясная тень за опрокинутыми ящиками и столами пошевелилась. Дофламинго мимолетно подумал: охранный пост. К кому прорывается Роси? И тут же крикнул: — Справа. Выстрел почти слился с его словами. На лице Роси мелькнуло удивление. Вынырнув из укрытия, он перепрыгнул через ряд стульев, вздёрнул одного, изображавшего труп, и завертелся на месте, вновь стреляя и прикрываясь живым щитом. Семеро. Восемь. Перешагнув тело, Дофламинго последовал за братом. Кровавые отпечатки на полу тянулись только за Роси. Наверху ведь тоже была драка? И ты смог — никто не сообщил о нападении, ты держишься на ногах и дерёшься. Покажешь потом пару новых приёмчиков? А бок Ло тебе подлатает. Ты ведь уже почти… За массивной дверью был кто-то важный. Ещё два свежих трупа перед ней, ни звука изнутри, и твёрдая ладонь брата на рукояти пистолета с кайросеки. "Ты же вернёшься?" Двери расходились плавно и бесшумно — код доступа всплыл в памяти Дофламинго набором цифр и знаков, отпечатком пальцев и сетчатки. Чья это память? За дверьми была палата. Просторная, светлая операционная в полупрозрачной сфере Опе-опе, и человек в белом халате проверял капельницу, стоя в изголовье у лежавшего на каталке пациента. Высокого, светловолосого, и в очках. Операция бессмертия для Донкихота Дофламинго. Короля, тенрюбито и пирата. Донкихота Дофламинго, чьё бессмертие ставило под угрозу что-то очень важное, а подобраться к нему близко мог только его младший брат, его Роси. — Роси? Мы же договорились... Дуло, направленное на цель, молчало (Роси, твою ж мать!) — Дофламинго с усилием положил руку на пистолет, поправляя прицел. “Ты никогда не желал мне смерти”. — Слабак, — оскалилось собственное лицо, выдирая иглу капельницы, но врач закричал: «Не дёргайтесь! Собьёте настройку, и мы оба умрём!» — и лишь несколько нитей взмыли в воздух со свистом. Пара со змеиным шипением схлестнулась — Роси увернулся, прикрывая лицо рукой, и они взрезали её до кости. Метящую в живот нить Дофламинго перехватил сам, не разбирая как. Ещё несколько впились в тело Росинанта, не везде прикрытое волей вооружения. Что ты делаешь, дурак? Ты же умрёшь! — Стреляй же! Ты обещал вернуться. Роси! Дофламинго был эгоистом. Терять брата он не собирался, даже если его двойник неизвестно где сдохнет. Он в растерянности и злости огляделся, ища неизвестно чего. На мониторе, мелькнувшем за спиной врача, мигнули непонятные цифры: 2237. Год? Или это время? — Прости, Доффи... — Роси, прекрати, — на два голоса крикнули оба. И Росинант выстрелил. *** Открыв глаза, Дофламинго первым делом подумал — что это было за место? Ни на что не похожее, но знакомое. Хирург чем-то напоминал Ло, но был ли им? Почему он мог вмешиваться, но так ограниченно, через чудовищное усилие? Ещё ему было немного жаль Росинанта, что остался в том мире, в том времени — или просто сне. Без Дофламинго, а может, и сам сгинув — кто знает, кого убивал наверху его Роси, прежде чем сел в лифт. Или они слились в одного смертельно опасного Корасона, иначе зачем просить прощения у чужого брата? В том, что этот Дофламинго — не он сам, сомнений не было. Как и то, что Роси был свой. Занятно. Можно ли было как-то иначе всё это решить? И главное — что такого опасного было в нём самом? Тут он расхохотался и потёр глаза. Опасного. В нём. Что ж, надо выпить за упокой себя и быть умнее и осторожнее здесь. Вдруг кто-то вздумает… он похолодел. Нет, здесь никто уже не использует Роси против него. Они давно стали взрослее — и умнее. А не потому что переспали — это вообще ничего не меняло. И всё же, слишком много вопросов без ответа. Слишком много он думает не о том — сон есть сон, не по соннику же толковать. А здесь ждут дела. Дела, которые требуют его внимания, а не дум о странном, похожем на кошмар убийстве. Пуля в знакомом лбу выглядела омерзительно и жутко. Он словно чувствовал эту дыру, этот ледяной кусок металла у себя в голове. Но внимание ускользало. Он мерил кабинет шагами, комкая в руках листы докладов, рассеянно слушал рассказы Требола и Пики, запретил Сахарку делать новые игрушки, которые «развеселили бы молодого господина» — он был бы и рад веселиться, но не мог. Его взгляд всё время застывал на часах — стрелки издевательски медленно ползли к той черте, за которой вся эта неизвестность пропадала. Он даже попросил Джору погадать ему на картах. Чёртовы цветные картонки уклонились от ответа, выдав ему Колесо фортуны. Дофламинго наорал на Джору и заперся у себя в комнате, пить, представляя, что он не один. Что рядом, в кресле, сидит Росинант, его дыхание колышет перья на шубе, оседает теплом на шее Дофламинго, и можно его приобнять. Можно — поцеловать в лоб, чтобы не будить. Вытащить дотлевшую сигарету изо рта и в пару затяжек добить. И второй, и третий поцелуй будет горьким только от дрянного табака. Утром заверещала одна из множества улиток на столе. Дофламинго долго стоял над ним, покачиваясь, не вполне трезвый, пока не понял, что это ден-ден муши брата. — Алло?! Роси? — Кхе-кхе… это Гарп. Слушай, Минго, прилетай-ка в Маринфорд. И мальчишку своего захвати. Тут твоего братца надо собрать на нить, а то в гроб по частям класть неудобно… Шучу! Жив он. Но подлатать его точно нужно. Давай, не помри там от счастья, а то Роси расстроится, — и пробормотал уже почти вешая трубку: — Не знаю, что ты ему сказал, но он вернулся, краше в гроб кладут! Всё повторял: «Я обещал ему, я обещал». Все бы так возвращались, эх… Дофламинго откинул занавеску на окне, шагнул на широкий карниз — и полетел.