И прощай

Олег усаживается на соседнюю койку – пустую, закинутую одеялом поверх матраса, без намека на постельное белье. Выжидает секунд десять, пока его устанут показательно игнорировать. Вадик закрывает книгу, сунув между страниц карандаш, и даже не переводит на него взгляд, а поворачивается весь, насколько позволяет забинтованное плечо. – Знаешь, что не люблю в тебе, Волков? – И что? – Олег ожидает примерно такого приёма, но все равно рефлекторно ощетинивается в ответ. – Все воспринимаешь слишком всерьез, – Вадик наоборот, кажется, вдруг ощутимо смягчает то, что собирался сказать. – Не мог просто молча уехать, да? – А как же пожелать тебе выздоравливать? – Ну желай, – разрешают ему. – Не сдо-хни, Ва-адь, – по слогам почти беззвучно выговаривает он. – Вот спасибо на добром слове, давно со мной никто так... Когда уезжаете-то? – сам себя прерывает Вадик. – Завтра утром. – Нормально. Отоспишься. "Отоспишься", видимо, подразумевает "выметайся вон". Олег разглаживает плотную ткань штанов, стряхивая несуществующие соринки. Ладно. – Волков, – окликают его. – Чего ещё? – Да вот думаю. Насколько неинтеллигентно будет тебе намекнуть, что у меня на ближайший месяц из здоровых рук только левая. – Очень неинтеллигентно. Буквально пиздец что такое, как какая-то солдатня, а. – Пардоньте моë манкирование тактом, сударь, тогда зайду издалека и предложу разделить со мной это скромное ложе. Меч между нами положить не могу, но вон там в углу валяется автомат, хочешь – принеси. – Шуточки у тебя – полный нахрен, – Олег все-таки встает и подходит к чужой кровати. Вадик сдвигается на край, поморщившись от боли. – Ложись. Никто не придет уже, поздно. Ботинки приходится нехотя и с сомнением снять, остальную одежду он оставляет. Зачем вообще пришёл – самому не очень понятно. Попрощаться? Попросить не писать и не искать в мессенджерах? Оставить свой номер на всякий пожарный? Олег пытается просто устроиться на краю, минимально соприкасаясь локтями, но Вадик подтаскивает его к себе почти за шкирку, да и сеточная кровать моментально прогибается, позволяя им скатиться друг на друга. – Ну? – пальцы Вадика осторожно касаются его живота сквозь майку. – Тебе какую душеспасительную речь почитать напоследок? Номер сто сорок два "Брось ты эту собачью работу", номер сто восемнадцать "Заведи себе женщину и семейство"? Или что-то более актуальное из начала списка? Не шароëбься по джунглям в мокрых сапогах? – У тебя температура, – не то чтоб Вадик в своих рассуждениях выходил за грань обычного для него бреда, но, касаясь его открытым майкой плечом Олег ощущает – температура. – А ты в доктора собрался играть? – Долбоеб, – Олегу надоедает скатываться по постели, и он ложится на бок, пристроив голову на плечо Вадика. – Не без того, – соглашается Вадик. Ему должно быть неудобно. Правая рука затянута в бинты и лежит на груди неподвижно, а левая зажата между их телами, но все равно умудряется поглаживать пресс Олега костяшками пальцев. Олег ответно кладет ладонь на его ребра, но оставляет её неподвижной. – Больно? – Глупый вопрос. Никогда не задавай. – Хорошо. Тогда – ты ведь понимаешь, что в этой позе у меня тоже свободна только левая рука? – Произошел неожиданный казус, – фальшиво изумляется Вадик. – И как же мы будем с ним справляться? Олег хочет в очередной раз озвучить, какой же он идиот, но Вадик поворачивается к нему, сталкиваясь ровно нос к носу. Олег не уверен, нравится ли ему целоваться. Кажется, раньше не особенно нравилось, особенно с парнями, когда это выливается в бесконечную борьбу за инициативу. С Вадиком иначе. Положил он трижды и на доминирование, и на возможность спалиться перед любым случайным визитером, и на все остальные загоны. Он просто целуется. Сосредоточенный на Олеге, на себе, на происходящем. Это ощущается так легко, когда кто-то рядом просто получает удовольствие и понимает, чего хочет, не заставляя тебя ни прогнуться под чужие желания, ни чувствовать себя виноватым за секундный эгоизм. Чужие губы пересохшие, потрескавшиеся, Олег вылизывает уголок рта, не понимая, ощущает ли в реальности неуловимый привкус крови, или это только иллюзия, навеянная больничными запахами. Ему легче, он запускает ладонь под тонкое одеяло, вопросительно трогает голый живот, обводит пальцами контур напряженного члена сквозь белье. Вадик сосредоточенно возится с его ширинкой, пытаясь растегнуть её одной рукой, не врезав при этом самому же Олегу под ребра локтем. Возбуждают ли эти случайные касания или ощущение чужого члена в ладони? Или поцелуй, смазанный, расфокусированный, попытка удержать внимание и там, и здесь. Или просто одиночество, долгое, тягучее, вдруг нашедшее, на кого опрокинуть себя. Наверное, неважно? Левой рукой непривычно. Олег отрывается от затяжного мокрого поцелуя, ткнувшись носом в шею Вадика. Извиняясь, лижет кончиком языка, словно пробуя – ощущается ли наощупь татуировка. Жарко. Вадик не настаивает на том, чтобы они продолжали целоваться, пристраивает подбородок на макушку Олега, и толкает его коленом, окончательно заваливая на себя. – Я тяжелый, – вяло протестует Олег, тем не менее, позволяя. Чужие пальцы наконец добираются, куда нужно было, конечно, не стащив с него полноценно штаны, но шершаво гладят головку члена круговым движением, и становится хорошо. – Да уж не девчонка, – ровно соглашается Вадик. Умудряется вывернуть запястье и огладить член по всей длине. – Слушай, и правда не девчонка. – Ну что ты за мудак, – Олег улыбается ему в ключицу. Время тянется как карамель из жженого сахара – горькое, стеклянное, темно-золотистое на просвет. С запахом больничной стерильности, температурно-жаркое. С постоянно сухими пальцами, которые он без стеснения тащит в рот, чтобы облегчить движение. – Хочешь по-нормальному? – вдруг предлагает Вадик, выдохнув ему в макушку. – Ты охуел? У тебя что из костей целое вообще? – Ребра. Все как одно целенькие, ни одна сука даже не треснула. А то бы ты на мне сейчас так не валялся. – Обойдешься, – благоразумно заключает Олег. Вместо этого делает короткое движение бедрами, помогая себе дрочить. – Ну или так, давай тогда сам, тебе удобнее, – соглашается Вадик. Пытаться подрочить об чужую руку, не свалившись с узкой кровати – удовольствие родом из детдомовского детства. Явно не по статусу уже им обоим. Но Олег запрокидывает голову, чтобы вопросительно посмотреть, и его мокро целуют в ответ. Теперь это уже не сбивает, два действа одновременно, движения сами по себе рассинхронизированны, он уже и не пытается их контролировать. Неловко за короткий еле слышный стон, прорвавшийся, когда Вадик зажимает зубами его нижнюю губу. Неловко, а потом уже на всë наплевать. Снова не до крови – он проводит пальцами чистой правой руки по губам. Не то чтоб ему позарез нужны были шрамы на память о короткой рабочей интрижке. Но умение Вадика ходить по краю и никогда не переступать самой последней границы иногда по-настоящему раздражает. – Вот и попрощались, – безжалостно заключает Вадик. Вытирает руку о пододеяльник – Олегу приходится последовать его дурному примеру. – Как утром объяснишь этот бардак? – Зачем объяснять? Меня никто никогда не спрашивает. – Какой ты мудак всё-таки. – А в этот раз за что? – Я вдруг вспомнил, что ты стрелял с двух рук. Левой даже лучше. – Какой же ты у меня тормозной, Олежек. Будешь спать – вали на соседнюю койку. – Не буду. Он все-таки встает, чтобы убрать с них испачканное одеяло, забирает с соседней койки чистое и колючее, без пододеяльника в этот раз. Укладывается обратно. – Садист, – комментирует Вадик. – Буквально опасный психопат, издевающийся над калеками. – Завались. Почитай мне свою заумную хрень. Книга находится на полу, карандаш из неё, конечно, вывалился, но Вадик все равно безошибочно открывает нужную страницу и начинает читать.