Айсберг

      Иногда такое происходит. Новенькие корабли — самые лучшие, самые красивые, самые дорогие — находят на айсберг, сдирая стальную обшивку, оставляя на своих идеальных телах уродливые глубокие борозды. Горячие котельные, самое сердце корабля, заполняет чёрная ледяная вода, растаскивая лёд и холод по самым далёким уголкам, затапливая, медленно утягивая за собой на дно. Иногда корабли подают сигнал бедствия. Но некоторые опускаются вниз без единого звука, лишая себя права на малейшее спасение.       Сегодняшняя ночь почему-то напоминала Кириллу о кораблях и айсбергах. Звёзды ярко поблескивали в «окошке» очередного «колодца» Питера, студеный осенний воздух жёг лёгкие, отчего-то хотелось заорать во всю глотку.       Замёрзшие пальцы у потрескавшихся губ сжали докуренную сигарету и отправили её в полёт. Горящий огонёк упал на асфальт и парень, пару мгновений смотревший на него, безжалостно затушил окурок подошвой дорогущих кед, оставляя на земле лишь черный след.       Стоило открыть скрипучую дверь парадной — где-то тоскливо завыла собака, и Кирилл даже на секунду подумал, что этот звук издал он сам. Уж слишком похоже звучало.       Ободранная коричневая дверь, и покалывающая боль в кончиках пальцев, встретила его через тридцать шесть шагов. Под ногами привычно хрустнула разбитая плитка. Опустив голову, юноша так же привычно постарался представить исчезнувший когда-то узор, и пару раз поддел осколки носком, слушая тихий перезвон.       В парадной было тихо — после полуночи здесь мало кто шатался. Район был спальный, семейный, и все пытались сохранять уютную тишину. В душе стало ещё гаже, а рука, занесённая для удара в дверь, застыла. Захотелось тут же сотворить что-то отвратительное: садануть ногой по дряхлой двери, разбить дурацкое окно и окончательно добить плитку на полу — просто чтобы подавить зудящее ненавистное чувство в груди, доказав в который раз, что он и сам — разъёбан как эта старая парадная. Что он ещё хуже, гаже, что в нем нет этого всего — мягкого рассеянного света на потолке, аккуратных цветов на подоконнике, тихого тепла и уюта за дверьми. Что он — разбитая плитка, мозаика, что уже не соберёшь из старых обломков, потому что многие кусочки давно выкинуты и потеряны.       — К чёрту…       Даже голос его — хриплый и пустой — здесь кажется чужеродным, высокие потолки и надёжные стены сразу же превращают его в надломленный шёпот. Первая ступенька под его ногами скрипит, когда юноша слышит за спиной знакомый голос.       — Кирилл?       Он замирает, не оборачиваясь. Её взгляд привычно обжигает, согревая. Старая дверь скрипит, когда она опирается о косяк. На заднем фоне едва слышна музыка и шум стоящего на плите чайника — снова не спит, готовится к занятиям. Пахнет чем-то сладким и въевшийся в душу и кожу запах сигарет отступает куда-то прочь. Пальцы, вцепившиеся в перила, сводит судорогой.       — Ты в порядке? Выглянула в окно, там твоя пустая машина, а тебя нет. Что случилось?       Жизнь. И ты — почти вырывается, но Кирилл всё ещё молчит и не смотрит. Страшно, покалывает в уголках глаз — совсем как в детстве. Он слышит шаги за своей спиной и даже не вздрагивает. На это умение ушли годы, но хоть в этом он может собой гордиться. Её рука ложится под левую лопатку, туда, где по заключению медиков, у него должно быть сердце. И вправду — внутри что-то трепетно сжимается.       — Эй…?       Когда он резко оборачивается — он стоит на ступеньке и они почти сравнялись в росте — она ловит его взгляд на мгновения, совсем перед тем как юноша упирает его в стену.       — Думал ты спишь. Будить не хотел, и так как смерть по утрам выглядишь.       Что-то произносит, а сам за словами совсем не следит, только краем глаза замечает — улыбается. Её тоненькие ручки обвиваются вокруг напряжённых плеч, и вдруг прижимают ближе — к спокойному родному стуку в груди, к идиотскому мультяшному принту на подаренной им толстовке. Она для неё слишком большая — ладошки, теперь мягко блуждающие у него на затылке, едва выглядывают из-под длинных рукавов, а домашние шорты только чуть торчат из-под яркой ткани.       — Всё ок, серьёзно. Иди спать, — решительно выталкивает из горла Кирилл, и заставляет свои пальцы, что цепляются за её светлый образ как за спасательный жилет, расцепиться.       Не хочется пачкать. С ней — почему-то не хочется. Долбанный сбой в системе.       Она мягкий поцелуй на его скуле оставляет и Кирилл жмурится — хочется оттолкнуть, чтобы она рядом с ним до смерти не замёрзла, чтобы не утонула рядом в этой чёрной холодной воде, под безразличным взором далёких звёзд. Он поворачивает к ней голову, глазами кричит «убегай», а она улыбается и за руки аккуратно берёт.       — Я там чайник поставила, после работы шарлотку в булочной купила…       Каждое слово её — как спасательный свет из лодки выживших. Она освещает ледяную воду, огромный айсберг, и, между почти затонувших осколков, находит его — в руках держит, теплом согревает, заглушая громкие крики и липкий страх.       — Пойдём, здесь прохладно. Ты ледяной весь…       И Кирилл идёт, слушая что-то о том, что из квартиры за его машиной приглядывать легче, ведь «райончик тут так себе, сам понимаешь», хотя на эту самую машину ему глубоко наплевать. Холодный кусок бездушного металла, пустой, баснословно дорогой, напрочь провонявший гнилью и сигаретами, может гореть адским пламенем — и даже так не получит и толики того тепла, что теплится рядом с девушкой в крохотной питерской квартирке.       Он внимательно слушает, греет пальцы о её улыбку и чашку с чаем, переосмысливая для себя слово «дорогой». Всё, происходящее здесь и сейчас, переходит в категорию «бесценно», и Кирилл гонит всеобъемлющий страх прочь, вместе с чёртовым айсбергом в его разуме и грудной клетке.       Напротив него сидит девочка-Солнце, и Кирилл понемногу начинает верить в глобальное потепление, способное растопить все ледники.