Гомицид

Как часто ты бываешь на поле? Там, где мерно колышется золотистая рожь или пшеница, а рядом жужжат насекомые, непонятно что забывшие там? На поле, освещённом ярким солнцем или наоборот, луной на безоблачном небе? Как правило, находясь в столь отрешённом месте, ты не почувствуешь никаких особых эмоций. Поле и поле, скоро пшеницу, порядочно разросшуюся на нём, уберут и отправят на производство, а потом засеют вновь, и круг замкнётся. Может быть, ты, как ценитель чего бы то ни было, восхищённо окинешь взглядом просторы, а может по-хозяйски прикинешь, как много сил и труда понадобится, чтобы вырастить здесь достойные посевы. Это всё явно не то, что ты ощущаешь, попав на синее поле. Оно находится в глубине такого же синего леса, спрятанное за широким лоном беспорядочных ветвей берёз и дубов, вдалеке от постороннего взора. Пшеница на нём выше обычной, а горизонт состоит только из полосы её роста. Это место уже долгое время есть пристанище смерти страха, отчаяния и надежды. Здесь ты впервые почувствуешь себя по-настоящему счастливым, полностью избавив свой искалеченный рассудок от эмоций, слившись с полем воедино. Тонкие нити от пшеницы будут до крови царапать тебе кожу, но, почувствовав настоящую свободу от своего тела и мыслей, ты лишь глубже войдёшь в тёмную, непросветную глушь поля, раздирая тело до мяса. Побежишь вперёд, не навстречу чему-то, а просто потому что можешь, ведь теперь ни от кого и ни от чего не зависишь, разорвёшь одежду в тряпки и оставишь от прежней копны волос жалкие обрывки. Побежишь так, словно в первый раз, словно в последний раз, от души и с размахом. А потом упадёшь замертво, питая синее поле своей кровью. Оно тебе благодарно и поглотит всего, до последнего кусочка. Насекомые, почуяв свежую плоть, жадно искусают края ран, больше раскрывая и уродуя их, впрыскивая яд, довольно жужжа, радуясь столь приятной трапезе. Чистый разум станет хорошим удобрением для твоего освободителя. А потом ты поднимешься, весь изодранный, в крови и земле, разглядев вдали маяк, дарующий полуслепым глазам осколки света. Маяк, освещающий синее поле. Горячие пальцы его будут настойчиво раскрывать веки, стремясь заполнить тебя яркой материей. Это место всегда открыто, у него нет собственника, его никогда не убирают и не скашивают. Пшеница тут каждый день, ждёт тебя под светом дитя чёрного солнца, готовое подарить свободу. Тебе надо только подойти поближе к отдающим сталью колоскам и сжать их в руке до алых капель. Отпущение воспоминаний и эмоций. Вот, что нужно всем нам. *** Красно-белый маяк освещает море на много километров во все стороны, так, что корабли с лёгкостью могут найти путь в безопасное место, а моряк забудет о страхе не увидеть семьи. Волны бьются о плотные стены постройки, норовя вырвать кусок и разобрать на части этот чудо-фонарь, но, что же это, какая-то фигура стоит у самого обрыва, выискивая что-то. Корабль? Передали сигнал бедствия? Только вся история в том, что здесь не ходят суда. Фигура — единственный служитель на маяке уже долгое время. Он не уходит в отпуск, не берёт выходных. Он ведь сам море, ему некуда идти. Его тело где-то там, на глубине, бледное и холодное, в несменном старом свитере. А, быть может, его уже достали и похоронили с достоинством? Да, лет 5 назад склизкий труп смотрителя выловили из моря, совсем молодого, неопытного. Матёрые работники вырыли ему могилу, а местные жители поставили фонарь с дощечкой вместо надгробия. Ни слёз, ни оплакивания, всё сухо, но по-человечески, Серёжа стал словно сыном пожилому мужчине, а теперь так всё закончилось. Нет, его не вылавливали ниоткуда, он ведь и не умирал вовсе. Как приехал с братом к морю искупаться, так и уехал с ним же. Ведь Сергей всё ещё ведёт переписку с матушкой, а та ему отвечает, присылает фотографии и забавные кроссворды. Ты задумывался над тем, зачем живёшь? Никогда не было ощущения, словно собственное тело тебе и не принадлежит вовсе? Иногда я не могу уснуть несколько дней подряд из-за навязчивых мыслей о смысле существования. Мне кажется, будто я проживаю каждый день зря, а потом, когда умру, не оставлю ничего, что могло бы дать мне второе дыхание в памяти людей. Но откуда у парня синяки на шее от чужих рук и вечно холодные пальцы? Должно быть, в его жизни он что-то забыл, а теперь не может вспомнить, ведь иначе Сергей бы знал, откуда эти отметины. *** Я видел тебя на том берегу сегодня. Ты смотрел на меня, будто зная, что мы одно единое, это, признаюсь, меня поразило. Я не мог вспомнить себя прошлого, в то время как ты с лёгкостью сделал это к двадцати пяти годам. Не знаю, что именно тебе помогло, но склонен думать, что это совокупность фактов: ты новое поколение, более умное и развитое, нежели предшествовавшее, и к тому же на твою долю выпала неприятная участь висеть на волоске от своей погибели. Я не хочу сам к тебе идти, быть может ты того и не хочешь, я не могу быть уверен, ты волен ходить по окрестностям, как по родным, так что большого труда отыскать меня не будет. Ты совсем не похож на меня, так же как и я не похож на Бориса, а тот на отца своего. Ты выше, сильнее, но видом своим навеваешь странные воспоминания, будто из детства. Я слышал, ты искал Белые Горы, вероятно, это твой ориентир на дом, который я не нашёл, где тяжёлые рыбы грубо вздыхают, пугая уснувшие мысли. До туда не столь сложно добраться, Юрген, однако от этого пути зависит твоя жизнь. Ты мне симпатичен, чем-то похож на мою недоделанную скульптуру, даже глаза, как я и задумывал, с желтизной. Сейчас твоей основной задачей является дом, остальное и не бери в голову, я выполнил наше предназначение, тебе надо подвести его к логическому завершению и жить счастливо, чего тебе всем сердцем желаю, друг. Я немногословно, но душевно, передаю мою братскую любовь тебе и надеюсь на скорую встречу, Юрий. *** Сегодня мне приснился странный сон. Я видел, как человек в тёмном пальто и жёлтом шарфе, склонившись над морской гладью, вдавливал что-то в воду. Это что-то умоляюще цеплялось за руки мучителя, сжимало ткань одежды, пыталось высвободиться из тисков своей погибели. Было пасмурно, туманно, и, кажется, дул южный ветер. Когда я проснулся, то долго думал об этом. Мои сны никогда не были настолько чёткими и яркими, это был первый раз, когда я почувствовал окружение не только внутренне, но и физически. Словно стоял поодаль от этого человека и наблюдал за его зверством собственными глазами. Я ощутил свежесть моря, мокрый песок под ногами, далёкий свет осеннего солнца, скрытого за пеленой тумана, и этот животный страх, переданный, словно, от утопающего. За обедом бабушка рассказала, что во время слабого отлива можно собрать много красивых ракушек с открывшегося нашему взору дна. Мы с сестрой восприняли эту новость, как команду и, бросив недоеденный суп, обгоняя друг друга и громко смеясь, побежали к морю. Ракушек и вправду было великое множество. Они были красные, но не потому что это их природный цвет. Алая жидкость плотным слоем покрывала замысловатые спирали, оставляя на наших ладонях и одежде неопрятные следы, за которые бабушка будет ругаться. А ещё она будет причитать, что мы убежали совсем раздетые: в майках и шортах, напрочь забыв про далеко не летнюю погоду. Но нам было не до этого, соревнование по собиранию ракушек было в разгаре, и сестра в нём лидировала, что не могло не озадачить меня. Но выход был найден быстро, я просто побежал на другой конец берега, чтобы восполнить разницу и выйти победителем. Я собирал склизкие морские уши, кутаясь в и без того тонкую маечку, - поднялся северный ветер, вырывая из рук трофеи. Я помню историю, как познакомилась с мальчиком. Он подарил мне игрушку телёнка, который забавно приседал, если потянуть за ниточки снизу. Мне нравилось с ним играть, пускай знакомы мы были лишь пару часов. Но когда я приехала в то место снова через пару недель, его мама мне рассказала, что он утонул. Я видела мальчика за её спиной, но не стала ничего говорить. Вдали меня окликнула сестра, и только тогда я понял, что увлёкся. Схватив полное ведёрко блестящих спиралей, уже было направился к дому, но услышал сдавленный крик и ожесточённые удары по воде. Детское любопытство разыгралось внутри, не дав и возможности не пойти на звук, что было зря. Моему взору предстало, как человек в тёмном пальто и жёлтом шарфе, склонившись над морской гладью, вдавливал что-то в воду. А фигура под ним из последних сил хваталась за жизнь. Море окропилось кровью, залило мои ноги до колен и не думало останавливаться, а я всё смотрел, смотрел и смотрел. На озверевшее лицо мучителя надо мной. Его жёлтый шарф, подаренный мной, стал блеклым пятном, а руки, некогда нежные и такие родные, душили, удерживая под водой. Я почувствовал, как осы заполняют мои лёгкие, вьют гнёзда и безбожно жалят изнутри, пожирают без остатка. Я видел его слёзы у моей могилы и свет дитя чёрного солнца. А ещё знал, что жимолость скоро поспеет. *** Мой брат, мой дорогой брат был мёртв. Не знаю как, не знаю кто и почему, но прямо сейчас я стою у его могилы, уложенной цветами, и рвусь от слёз. Мне больно и мерзко, Герцен, милый Герцен, никому не сделал зла за всю свою недолгую жизнь, был по всем заповедям всепрощающ и добродушен, помогал каждому нуждающемуся и освещал своей скромной улыбкой весь мир. Только в бога не верил, но для нас именно Серёжа им и был. Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Сергея, яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных... Мой брат, мой дорогой брат, нам так тебя не хватает. Мать сходит сума, ей горько, как и мне. Мы не можем найти мерзавца, совершившего с тобой это, мерзавца, отнявшего самое дорогое в нашей жизни. Три ножевых в область груди, он пожелал вырезать твоё поистине золотое сердце, но не рассчитал ответственности за него, убив и тебя, и себя. Твоих благих, уготованных любящым Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троицу и Троицу в Единстве православно даже до последнего своего издыхания исповеда. Темже милостив тому буди, и веру яже в Тя вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит. Царство Небесное рабу Сергею. *** На маяке тихо. Так было и есть всегда, ведь, просто-напросто, здесь некому устраивать гул. А лес шумит. И шумит по-особому, не как те, которые вы могли слышать ранее. У этих деревьев нет глаз, но зато очень чуткие уши, которые, заприметив чужой шёпот, ловят каждый вздох. Здесь не утаишь тайн, не посекретничаешь, лес запомнит всё тобою сказанное и будет воспроизводить это ещё много веков после. Одно счастье — он знает слишком много чужого, отчего все голоса сплетутся воедино и превратятся в неясный гул. Перешёптывания тихие, неразборчивые, понять хоть что-то из сказанного не представляется возможным. Как-то раз я ездила летом в лагерь, находящийся в лесу. На территорию мог зайти любой желающий, ведь забор был хлипенький, а калитку открыть мог даже самый слабый ребёнок. Дети, живущие в корпусе ближе всех к выходу, жаловались, что какой-то мужчина бродит там по ночам. Этот лагерь был назван в честь девочки, которая что-то выдающееся сделала во время Второй Мировой войны. И на протяжении всей смены я была уверена, что это место получило такое название, так как девочку немцы тут и повесили. Но есть случаи, когда каждое деревце говорило другому лишь одну фразу, тогда лес становился эхом самого себя. Для такого должно произойти что-то поистине волнующее, ужасающее. А что лес шепчет сейчас? 《Ꭺнᴦᴇᴧ ʍёᴩᴛв!》 Слыхали, что парня убили. Три выстрела из пневмата, прямо в грудь, юноша был совсем зелен для смерти, слишком наивен и добродушен. Жить по заповедям в нашем мире стало опасно, ты становишься слишком уязвим для чужой жестокости. Твой непорочный облик, увы, похоронит свинец, а тело судорожно закопают в ближайшей лесополосе. Нимб сдёрнут и разломают, крылья вырвут с корнем, а их перьями набьют подушку. 《Ꭺнᴦᴇᴧ ʍёᴩᴛв!》 Но вины дьявола здесь нет, это не он звенит душами, взывая к убийству детей божьих, стоит помнить, что сам хозяин Ада подлецом никогда и не был. Бес искушает нас на грех, лишь подталкивает к нему, даёт то, чего желает наш больной разум, не больше, не меньше, а что уж делать далее, решает каждый сам для себя. 《Ꭺнᴦᴇᴧ ʍёᴩᴛв!》 Бог любит всех своих детей, но отдают ли те же чувства отроки своему родителю? Любят ли они ближнего своего, уважают ли стара и млада, немощных и убогих? Люди не способны на проявление светлых чувств к самим себе, что в таком случае можно сказать про окружение? Бедное дитя стало очередной жертвой нашей жизни. Сергей заслуживал смерти меньше всего, но всё уже сделано, ничего не вернуть. Его тело отдаст весь свет и тепло миру, так того не заслужившего. Он теперь в лучшем мире, наблюдает за семьёй вместе с другими усопшими, и остаётся только надеяться, что Серёжино сердечко не будет обливаться кровью попусту. Что матушка с теперь уже единственным сыном найдут в себе силы не уподобляться грешным душам и не совершать корысти, молиться за покой умершего и продолжать жить. А лес шумит:《Ꭺнᴦᴇᴧ ʍёᴩᴛв!》 *** Мой муж был полицейским. Гордая, благородная, но не всегда благодарная профессия. Провожать его каждое утро было чем-то волшебным, это был наш особый ритуал. В форме мой супруг выглядел так необычно — под строгим костюмом скрывалась светлейшая душа и добрейшее сердце, голубые глаза глядели из-под фуражки озорным огоньком, всё это смотрелось так несуразно и даже по-доброму забавно. Человека столь великодушного и милосердного надо ещё поискать. Глядя на мужа, я понимала — мир не обречён, пока пульс таких людей бьётся, мы будем процветать. Не на великих богачах стоит наша жизнь, не на политиках и даже не на гениальных учёных, а на обычных простых работягах с огромным сердцем. Они только своим существованием способны искоренять всю гниль и греховность божьих рабов вокруг, даруя дорогу к искуплению. Наши чудесные сыновья всегда желали быть, как папа, носить ордена и помогать нуждающимся, быть героями для каждого. Отец для них был оплотом нравственности, его наставления никогда не проходили мимо мальчишек, ведь те с замиранием сердца ловили каждое его слово. Но супруг как-то раз рассказал им о своей давней мечте — уехать далеко-далеко, к самому морю, и устроиться на маяк смотрителем, увести туда семью и каждый день созерцать виды. Все вместе, навсегда и дольше. Глаза Серёжки, нашего младшего, горели ярче тысячи звёзд от этой истории. Она так его воодушевила, что в этот же день на нашем холодильнике появился его рисунок — вся семья у моря, а за ней корабельное светило. Старший, окончив кадетскую школу, сразу пошёл в училище по специальности и уже предвкушал, как скоро встанет рядом с отцом в строю и будет наказывать плохих людей, как получит первые награды и ещё большую гордость папы. Но ни чему из этого не суждено было случиться. Мой дорогой муж, любящий отец, благодарный сын и просто светлейший человек пал при исполнении. Его похороны, помины и отпевания прошли словно мимо, я не могла просохнуть от слёз, буквально выпала из реальности и не почила за ним только благодаря моим детям. Свои мечты они не забыли, даже наоборот, с новым энтузиазмом взялись за их реализацию в память о папе. Мои милые, дорогие мальчики, мне не описать всей любви к ним. *** Я грешник. Я это знаю. Каждый свой день проводил среди лжи и жестокости, не желая что-то менять и, к тому же, не видя ничего постыдного в таком образе жизни. Но не я в этом повинен, не вся ответственность лежит на моих плечах, стоит понимать это. Общество — вот настоящий инкубатор греха. Оно научило меня врать, быть жестоким к миру и отвергать заповеди Божьи. Но, вопреки этому, я всегда считал, что не полностью ведóм этим рассадником ненависти, всегда считал, что моё мнение отлично от остальных. Я всегда поражался людям, которые приняты обществом, но совершенно в него не вписываются. Они не похожи на представителей этой большой группы, не подвластны греховности и бесовым провокациям. Как мой младший брат. Почему мы такие разные? Нас никогда не разделяли на "любимого" и "второго", уделяли одинаковое количество внимания и любви, даже не обделяя сводного брата. Но сейчас речь про меня и Серёжу. Как-то раз наш приёмный брат, крайне набожный человек, сказал нечто странное. Мол, люди порой теряют свой путь, после находя его лишь благодаря Богу, а некоторые и не знали, что этот путь вообще существует. К первым людям Николай отнёс себя, он искренне считал, что в своё время его жизненный ориентир пошатнулся, и только долгие часы, проведённые в церкви помогли всё исправить. Ко второму примеру брат отнёс меня, не посчитав нужным объяснить, что и к чему. А после минутного и крайне неловкого молчания он рассказал, что есть третий вид людей, что были с молодых ногтей поцелованы Богом в лоб, крайне любимы им, потому и не способные потеряться в этой жизни ни при каких условиях. Этим "видом" оказался Серёжа. Я рано понял, что Николай может говорить многий бред, переплетая его с божественными идеями и полностью веря в собственные слова, но та мысль заела в мозгу, как надоедливая мелодия из дешманского магазина, как постыдная история прошлого. Я думал-думал-думал, поразительно долго думал. И всё никак не мог понять: для чего вообще это делаю? Что я хотел понять? Может осознать? До какой правды так отчаянно копал столько времени? Поразительно в человеческой сущности то, что мы способны с поразительным рвением что-то делать, а сами не понимать, зачем. Что значит "поцелованный Богом", так и не понял. Везти-не везло особо Серёже никогда: всё те же проблемы простого человека, заботы, горести и радости. Я пытался поговорить обо всём этом с Николаем, однако сам не заметил, как всё опять сошлось в религии, хотя, другого ожидать было нельзя, учитывая специфику вопроса и характер брата. "Его душа, — сказал он мне тогда, — истинная ценность нашей жизни. Столь же искреннего и добросердечного человека, Саша, ты больше никогда не найдешь. Ты сможешь лишь видеть черты его в других, но полный пазл сойдётся только в Серёже. — тогда последовал обоюдный взгляд куда-то вдаль, за горизонт, а потом Николай продолжил. — Если Рая и не существует, как ты любишь повторять, то его создадут специально для брата нашего." Эти рассуждения никогда не приходили к единому умозаключению. Мне кажется, либо его и нет, либо я в глубине души просто не хочу знать правду. Птица как-то раз задал мне вопрос, почему я выбрал путь резиньяции. Тогда у меня не было не единой мысли в ответ, я лишь смотрел в его глубокие глаза и с грустью понимал, что потерял слишком многое, чтобы изменить малое. С птицей было забавно поговорить, он рассказывал мне истории о своей жизни, которые я не до конца понимал, но почему-то не просил объяснить. Птак поведал мне четыре рассказа, о рождении, прошлом, настоящем и будущем. На мой вопрос насчёт пятой истории, о смерти, чёрнопёрый покачал головой. Сухоцвет увял, птица больше не приходит на разговор, а на календаре прощённое воскресенье. *** Я сотворил ужасное и теперь должен предстать перед Богом за свои согрешения. Но я слишком слаб, не могу себя заставить рассказать отцу нашему о том, что раб его последовал провокации беса. Я ведь не смог поступить иначе, не хватило мне духу и морально, и физически, душа разорвалась бы на части, но было бы лучше, чем есть сейчас? Как много раз в этой жизни я ошибся, и можно ли приписать этот случай к списку? Я уверен в правильности своего поступка, но это не отменяет ответственности за содеянное, мои убеждения могут быть ложными и только сейчас я понял это. Всю свою жизнь я шёл с пеленой у глаз, не отличая истины ото лжи, следовал всему, что казалось верным, однако, зачастую, таковым не являлось. Бог давно слеп и глух к человеческим действиям, но я заставил Господа плакать. Холодный пол ванной больно впивается в колени, а мои рыдания навряд ли сравнятся с истязаниями людей, которых я заставил задуматься над бренностью их существования. Фигура что-то говорит мне, из-за пчелиного гула я не слышу и слова, но переспрашивать боюсь, лишь поднимаю глаза и смотрю в стеклянные очи напротив. Здесь сыро, здесь страшно, кричу во весь голос, надрываюсь, хриплю, но из горла только тишина. Я склоняюсь к ногам, молю фигуру о Парамите, все совершают ошибки, каждый не без греха, а кто таков лишь лжец, единственный чистый и непорочный лик сейчас под землёй. Но терра инкогнита качает головой — мне отказано. Слишком много я грешил, переходил черту и заставлял Господа мучиться. Рука касается моей щеки, сок сочится по пальцам, и фигура прерывает контакт, я готов разбить лоб в молитве за наши жизни, что, по всей видимости, собеседника не интересует. За всё своё существование я совершил больше ошибок, чем кто-либо ещё, так теперь не могу позволить фигуре уйти, я должен взывать к прощению, должен искупиться. Мои ледяные пальцы разрывают плоть, ломают рёбра и умертвляют ткани, они нащупывают сердце и одним рывком выдирают его наружу. Я протягиваю пульсирующую мышцу фигуре и лишь тогда замечаю, что держу не кровавый орган, а кишащий осами улей. Гляжу на грудь и ужасаюсь увиденному — насекомые пачками вылазят из раны, разгрызая её, а к ним на трапезу с округи слетаются сородичи. Я застрял в сансаре и никогда не найду выход, мои глаза полны личинками ос, а вместо сердца бьётся улей. Мне жаль, но уже ничего не исправить. Моё будущее печально и безрадостно. *** Птица рассекает над ночным морем ветряные волны, легко маневрируя меж потоков. Белая, почти прозрачная, она незрима, но в то же время слишком заметна в темноте. Я выхожу из моря, полностью мокрый и покрытый водорослями, но, заметив движение, обращаю лик к звёздам, всматриваясь вглубь, остановившись на полпути. Мировая душа кружит в небе, опускаясь ниже по спирали, не делая ни единого взмаха крыльями, будто и не имея нужды в этом. Птица усаживается на плечо, осматриваясь по всем направлениям. Я чувствую, как туповатые когти сжимают свитер, и не знаю, как отреагировать правильно, не спугнуть, от того просто молчу. Оглушительная тишина продолжается с пару минут, после чего я продолжаю путь из плотной материи, шлёпая босыми ногами по поверхности. — Твоё пребывание тут даёт мне надежду. — голос, раздающийся словно из-под земли, взбурлил море. Громогласный бас будто вибрирует внутри груди, от чего сердце бьётся чаще. — Я рад, что ты разобрался с проблемой тождества личности, отпустив всё. Гладь покрывается пузырями воздуха при каждом слове, заставляя меня делать шаги осторожнее. Море покрывается рябью, хотя ветра нет, становясь на порядок холоднее. Птица поворачивает голову на 180°, вглядываясь в синее поле, потом смотрит за горизонт, после чего вскидывает взор к луне. — Ты, должно быть, ещё не до конца понимаешь, происходящее, я прав? — в ответ последовал кивок, возможно слишком быстрый, но я ничего не могу поделать с непонятно откуда взявшимся мандражем. — Тебе поможет тело без органов, стоит набраться терпения. Очередная загадка, но я уже привык, ни один ответ мне не даётся без мозгового штурма. После нескольких минут молчания птица взлетает ввысь, спускается к воде, окропляет крылья багровой субстанцией, и поднимается аккурат надо мной. С перьев сочится ослепительный свет, опускающийся на меня плотным шлейфом, пробираясь тёплыми пальцами через плотно сжатые глаза, тормоша волосы и одежду, светило забирает остатки прошлого. Мировая душа исчезает, словно её и не было, а море ласкает бессознательное тело у берега. *** В этой жизни я была отпетой грешницей, ведь иначе, найти причину происходящему я не могу. Десять лет назад мы похоронили мужа, будучи в полной уверенности, что это худший день жизни для меня и моих сыновей. С этой мыслью я и провела года, стараясь обеспечить мальчишкам достойную судьбу, став для них ещё и папой. Мы никогда ни в чём не нуждались, нам помогали родственники и друзья в трудные времена, семья всегда была достаточно обеспечена, чтобы оплатить обучение детей, одеть, накормить и побаловать их. Мой дорогой племянник, которому я стала второй мамой, каждый месяц перечислял средства, не взирая на все мои возражения этому. Жизнь почти и не изменилась, папы, конечно, безумно не хватало всем, пусть время и не лечит, вопреки убеждениям, мы смогли отпустить его. Я свято верила, что страница перевернулась, и грядёт новый эпизод судьбы без лишений и потерь. Но сейчас я стою у могилы мужа, а буквально в двадцати сантиметрах чернеет новенькое надгробие с выгравированным именем моего сына. Не имею понятия, что чувствовать, как выплеснуть боль, если сил рыдать больше нет, а из жидкости в организме только кровь. Для матери не страшна болезнь ребёнка, царапина после падения с велосипеда, синяки от драки, — всё это она способна исправить, вылечить. Мама подарит любовь и заботу, окружит теплом и нежностью, защитит от всего мира, поставит на ноги и поможет справиться с любыми трудностями, принимая большую часть ударов на себя. Матери страшна смерть ребёнка, когда она не может сделать абсолютно ничего, только наблюдать за тем, как тело самого дорогого человечка закапывают под метры земли в деревянном коробе, и осознавать, что увидеться они смогут только у Господа. Я провожу здесь всё своё время, будто надеясь, что Серёжа подойдёт ко мне сзади, положит руку на плечо и позовёт домой, а могильный камень пропадёт, словно того и не было. Как много бы я отдала, лишь бы снова увидеть моего мальчика, услышать голос, докоснуться. Почему вновь умирает человек, не заслуживший и толики жестокости от этого мира? Почто жизнь столь бессердечно обошлась с важнейшими для меня людьми? Появись возможность поменяться местами, я бы, ни минуты не раздумывая, легла в холодную землю вместо Серёжки. Он был так молод, так наивен, ещё не обременённый опытом и человеческим предательством. Ещё больнее мне делает полное незнание произошедшего: ни убийцы, ни мотивов, ни условий я не знаю. И не уверена, хочу ли знать это. Мстить я не пойду, лишь только больше стану корить себя за упущенную жизнь дитя. Кого винить? У хорошей мамы ребёнок не умирает, у хорошей жены жив муж, хорошего человека Бог не наказывает. На плечо опускается рука, но я знаю, что сзади стоит не тот, по ком я плачу. Не уверена, готова ли я уйти сейчас домой со старшим сыном, оставив младшего на кладбище с давно усопшим отцом. Хотя, у них наверняка накопилось тем для разговора, быть может, папка станет первым, кто узнает причину смерти сына. Так сложно оторвать взгляд от захоронения, ведь что-то точно изменится, нельзя отворачиваться, иначе упущу шанс вновь, но сын мягко толкает меня за плечи к машине, накидывая на меня свой жёлтый шарф. Я не готова отпустить Серёжу и никогда не буду готова. Хоронить собственного ребёнка — испытание, которое не пожелаешь и злейшему врагу. Мать любит своё дитя любым, даже убийцей, но как быть, когда твой сын убийца твоего сына? Нет, я не могу это принять, я не могу это понять. Молясь за упокой сына перед иконами, я твёрдо решила, что никогда не прощу старшего за это и хочу увидеть Серёжку вновь. Я не отступлю от этого, ради моего дитя, я готова на всё. *** Имя, написанное золотом на могильном камне, пропахло кровью из вен обладателя. Мой друг когда-то рассказал мне о том, как его сестра разрезала язык на две части, как у змеи, и с раны стекла почти плошка красной субстанции. Тогда крови было больше, гораздо больше, будто вся, что есть, излилась наружу из разодранных запястий, неравномерно покрывая пеленой пол, раковину, немного стены и ванну. Свитер был безвозвратно испорчен, все знают, засохшую кровь от одежды вывести крайне сложно, а в таких количествах легче новую купить. Волосы слиплись от пота и обвили виски, ресницы так и не высохли, наверное, парень передумал убегать от проблем на тот свет, но было как-то поздновато. Надо было думать раньше, а не когда вся комната провоняла металлическим запахом, будучи наполовину залитой вязкой жижей. Особа появляется в комнате и в ту же секунду резко замирает, широко раскрыв глаза от ужаса. Слёзы текут по розоватым от холода щёчкам, когда женщина бросается проверять пульс парня, обхватывая его лицо руками, не обнаружив признаков жизни. Ты плачешь? Кого винить? О нет, нет, снова бросаться желчью в судьбу, это невежливо. Думаешь, виноваты все, кроме тебя, все могли что-то сделать, чтобы предотвратить этот кошмар? Ха-ха, конечно ты так не думаешь, я прекрасно об этом знаю, просто специально давлю на больное. Не-ет, я не замолчу, почему я должен держать рот на замке, когда ты держишь мёртвого сына на руках, пачкаясь в его крови! Не пытайся вызывать скорую, они приедут минут через тридцать-сорок, дай бог, и уж точно ничего не смогут сделать. На что ты надеешься вообще и на что надеялась раньше? Лишения в твоей жизни ни в коем случае не ограничились смертью мужа, посмотри, что ты наделала! Из-за тебя и твоей никчёмности умер ещё один невинный человек! Мне даже как-то жалко его, слишком юн, слишком наивен, такой светлый мальчишка. Кого я обманываю, мне ничуть не грустно, как я вообще могу печалиться, когда передо мной разворачивается такая история? Всё ещё плачешь, непутёвая, но ничего страшного. Ты ведь не виновата, не было никаких предпосылок к этому кошмару. Серёжа всегда улыбался, никогда не показывал, что ему плохо, всячески скрывался, не кори себя, родная. Жизнь слишком непредсказуема, что бы строить планы на будущее дальше одного дня. Моя бедная Алия, утри слёзы, ты, как всё ещё мать, пусть теперь и всего одного ребёнка, должна быть сильной. Хотя, может взять у жизни реванш? *** За светом солнца всегда следует тьма, так всегда было и будет, увы. А что если солнце чёрное изначально, как будет работать мир? Нет, он не поглощён болью и страданиями, не всё, что отличается от всеобщего стандарта автоматически страшное, ужасное и непригодное для использования. Я возрождаюсь, что ты делаешь? Золотарник, что ты делаешь? Почто губишь братьев своих, разве этому нас учит Святой Отец? Взгляни, рубишь с плеча, так ведь не делается, нельзя без причин творить злодеяния. Я за убийства с мотивацией, пойми. Мир гниёт, крутится в этом порочном кругу, всё сильнее закапывая себя глубже и глубже. Так мерзко находиться рядом с ничтожеством, которому юбка выше колена становится красной тряпкой, с убожеством, считающим мнение отклонением от пути. Порой хочется схватить топор и разрубить черепную коробку в поисках мозга, заведомо зная, что всё увенчается провалом. Конфликты больших дядь, приводящие к войнам, а значит смерти невинных, жалкие прихоти этих ультраменьш, всё так же влекущие массовые убийства. И ультраменьши здесь, стоит отметить, не евреи, фины или славяне, а идиоты, решившие, что они боги, имеющие право раскрывать свой поганый рот. Но ведь это другое, Золотарник, ты погубил душу без веской на то причины, нет, ты говоришь чушь, мотива не было. Признать ошибку не достаточно, ты должен вымыть её своей кровью. Взгляни, вон твой отец, он не хочет тебя видеть. Нет, он не знает, что случилось, он слеп, дружище. Взгляни на себя — глаза, лёгкие — всё тело полно осами, они поедают плоть изнутри, копошатся в свежей крови, растут и множатся, неужели не чувствуешь это? Ты не становишься тем, кому не стоило рождаться, ты им стал уже давно. Не дожидайся старости или болезни, умирай сейчас, миру станет легче дышать в тот миг, когда твоё бренное тело уложат в землю. Умри, всем станет лучше, умри, всем станет проще, ты мерзок, противен, отвратен, ущербен, ничтожен, убог, не достоин использовать дорогой нынче кислород, просто сдохни уже наконец. "Надеюсь, я Вам помогла, никогда не стесняйтесь звонить, телефон доверия и создан для превенции необратимых последствий жизни." Окровавленный гаджет выскальзывает из ослабшей руки в багровую лужу с плавающими оводами, а рваные гудки теряются в жужжании. *** Волны медленно перекачиваются под нежными ласками ветра, попадая на берег больше обычного. Вода тёмная, практически чёрная, кое-где со странным багровым отблеском, вкупе с металлическим запахом. Здесь, так же как и на любом море, великое количество чаек, но, что самое интересное, они не устраивают шум, а лишь изредка подают голос, увидев пропитание. Эти воды зовутся Триручницей. Название своё море берёт от особенности — три выпадающие реки, одна из которых носит имя Малина. В какой-то момент у подножия моря появился странный человек с непонятными намерениями, что он сделал, никто не видел, но именно после его посещения побережья всё и произошло. Вода поднялась в уровне, окропилась кровью, отдав часть цвета самой большой реке из выпадающих, коей Малина и стала. Дитя чёрного солнца своим светом озарило всю округу, пчёлы спиральным танцем покрыли небосвод, отчего лишь рябью можно было увидеть голубой промежуток. У давно стоявшей без дела мельницы появился двигатель, — раньше Малина мало как работала лопастями из-за слабого течения, однако после инцидента можно было приниматься за работу. За горизонтом поля стоит поселение. Людей не слышно, словно никого и нет, хотя, быть может, там действительно пусто. Тогда кто возвёл дома, колодец, благоустроил улицы и установил аккуратные клумбы? Да, там живут люди. Со смотрителем они почти и не общаются, только если тот не выберется на рынок или к портному. Парень симпатичный, многие девушки давно заглядывались на него, но всё никак не решались заговорить. Их глаза всегда съедены оводами, не успеваешь раскрыть — так сразу видишь лишь тьму. Герцен вечно молчаливый, безэмоциональный, создаёт впечатление человека, который будет не рад пустым разговорам. Ему по душе больше заниматься своими прямыми обязанностями на маяке, периодически проверять особу на мельнице. От него всегда пахнет морем, что и неудивительно, ведь Герцен почти каждый день в работе на воде. Где-то мельницу подремонтировать, где-то рыбы словить или очистить берег от водорослей после вчерашней бури. Нет, там не живут люди. Ангел справляется сам. Он сам ищет Мокшу. *** На Малине в первый раз тихо. Дитя Чёрного солнца пригревает подсолнухи, смотрящие прямо в глаза светилу. Особа сидит у мельницы, вышивая в пяльце цветы, она кого-то ожидает, и, похоже, даже известно, кого. Солнечные последователи поворачивают бутоны на молодого смотрителя маяка, прослеживая весь его путь, рядом идёт смольный пёс, лукаво поглядывая на попутчика. Заприметив особу, он встаёт на задние лапы, деформируясь и изменяясь, теперь абсолютно чёрное тело берёт за руку своё дитя и ускоряет шаг. Подсолнухи еле успевают глядеть за Серёжей, но остаются позади, белые бабочки срываются с волос смотрителя, облетая его со всех сторон, а после сбиваются в кучки, образуя перья. Они принимают форму крыльев, и белая птица взмывает ввысь, перекрывая винное небо своей душой. Золотые осы круговыми движениями устремляются в сторону моря, чуть всколыхнув доселе мирно стоявшие подсолнухи. Чёрное тело, особа и дитя чёрного солнца, теперь они действительно счастливы. На календаре двадцатое июля, близится сбор кукурузы на белом холме.