из края в рай

у кэйи есть кот. потрепанный, худой и чёрный совершенно с одним только ухом рыжим. он прибился к нему после ночной смены, и кэйа не смог ему отказать. два дня ветеринарных клиник — и в доме на одну безымянную тень больше. кэйа тонет в карандашах, ватманах, бессонных ночах за фотошопом и кусках ткани. чёрт бы побрал дизайнерский, но кэйе правда нравится. дверь закрывается со второго раза с неприятным хрипом, накидка, расшитая перьями, остаётся лежать поверх кроссовок у входа. календарь на холодильнике практически горит обведённым густо-синим числом. кэйа улыбается, выуживая телефон из узких джинсов. трубка откликается на седьмом гудке. — алло? — заспанно и сипло, с туманным пониманием. кэйа усилием воли подавляет желание ответить в рифму. — ты, я, бар. сегодня вечером, — отрывисто тянет он, тут же сбрасывая звонок. не уверенный в осознанности собеседника, кэйа набирает сообщение с тем же текстом, звонко стуча ногтями по экрану.

*

бар душный, скучный и давящий. музыка в нём отвратительная, бармен усталый и грубый. улица дышит в лицо влажной свежестью, тротуар под ногами слегка пляшет, вынуждая опереться на чужое плечо. глупые несвязные шутки и громкий смех провожают их до самой мостовой, развеиваясь ветром только когда они падают на услужливо появившуюся лавку. — аякс, — зовёт вдруг кэйа, прозрачно-голубые глаза отрываются от звёзд небесных, спускаясь на звёзды пониже. — м? — лицо у кэйи серьёзно-задумчивое, будто он находит ответы на вопросы, у которых их заведомо нет и быть не может. — а где наша обувь? тарталья опускает взгляд на босые ноги кэйи, рассматривает свои носки с дурацким принтом и долго молчит. — ну, я думаю, что не на ногах. во всяком случае не на наших, — наконец произносит он, сохраняя невозмутимость ровно тринадцать секунд, и взрывается чистым смехом. кэйа смеётся следом, и звучат они как водопад, ломающий зимний лёд в первых числах апреля. ночь набирает силу, звёзды выкручивают громкость на максимум, мерцая танцевальным ритмом космического движения сразу вперёд, вширь и обязательно по кругу — по спирали, если время линейно. босые ступни прячутся под коленом чайлда, пока тот не встаёт и не тянет кэйю за руку. прохладно, думают они синхронно. кэйа вздрагивает, касаясь холодных камней мостовой, и в тарталье что-то трескается от нежности. он почти успевает догнать его губы своими. — стоп, — кэйа кладёт ладонь, закрывая бледное мальчишеское лицо, и забирается на лавку, — теперь можно. поцелуй выходит смазанным — рядом стоящий фонарь со смущенной вспышкой вдруг гаснет. они идут, сжимая холодные ладони друг друга, в самую темноту. — и почему тебе так важно быть выше меня каждый раз, когда мы целуемся? — голос звучит по-детски озадаченно, так спрашивают почему вода прозрачная и просят в магазине пачку презервативов, свято уверенные в том, что это жвачка с новым вкусом. кэйа улыбается и сверкает звёздочками в — о боже, неужели снял повязку? — обоих глазах. — о, маленький несмышленый аякс, тебе не понять. это очень древний ритуал моего народа, — таинственно шепчет кэйа и затягивает его в подъезд. в квартире до страшного холодно. кэйа сбегает в ванную, аякс закрывает окна. — чаю? — на кэйе пушистые красные тапочки, которым лет больше, чем чайлду. он жмёт плечами и кивает. чайник булькает и изо всех сил старается свистеть, ловкие пальцы незаметным движением убавляют газ. он поддаётся, хоть и с протестующим шипением, но послушно затихает. тарталья прикрывает глаза. здесь всё по-другому. он позволяет себе не улыбаться и растекается по стулу — сплошная уязвимость, хоть убивай. в голове нескончаемое слайд-шоу из туманных картинок, но ни в одной нет момента их встречи, словно они всегда были знакомы, всегда были рядом, словно и не было тех дождливых мерзко недель, когда чайлд находил себя у мусорных баков с узором новых синяков и гематом, когда улыбаться было нельзя из-за рассеченных губ, когда съязвить двухметровому шкафу с битой — а лучше ножом — и нарваться означало единственный шанс на то, чтобы почувствовать себя живым хоть чуточку. он не помнил кэйю, только его нелепую накидку с перьями и стойкий запах зелёнки. и откуда только взялся? — аякс, — голос у кэйи тёплый, вплетается в полутьму и метелью за окном оглаживает уши. тарталья поднимает взгляд, не отрывается от холодных звёздных озёр с кладбищенскими крестами вместо зрачков и сонно улыбается, — идём. холодная кровать ощущается удивительно родной — нельзя не полюбить холод, если любишь кэйю. тарталья глупо хихикает, потому что сам кэйа совсем-совсем не холодный. он утыкается носом в его грудь, обнимает тесно исцарапанными руками и проваливается в темноту, где кэйи нет. край сознания успокаивающе напоминает, что кэйа всегда есть там, где нет темноты, и аякс улыбается. дыхание в тишине звучит с еле слышной тревогой. кэйа не может прекратить гладить медные волосы, в лунных отблесках отдающие серебром. аякс драгоценный насквозь, и кэйе от этого больно. на каждую драгоценность приходится с десяток желающих её использовать и обязательно так, чтобы никто никогда после не смог. кэйа дует губы и с надеждой просит «пап, сделаешь море? пожалуйста!». крепус смотрит с тёплой шершавой улыбкой и кивает. сердитый в коконе из полотенца дилюк сверкает глазами и делает парочку осторожных шагов назад. мужчина бьёт руками по воде, мочит рубашку без сожалений, кэйа звонко смеётся, представляя себя капитаном корабля в шторм. и никакие морские чудовища ему не страшны, и повязки пиратской ещё нет — он герой, а на берегу, в их общем королевстве, его ждёт самый дорогой друг, коронованный венком из одуванчиков. это была его личная бутылка с кораблём, чистым-чистым всегда спокойным и родным морем, где на борту рядом с ним всегда стоял крепус, твёрдо ведя корабль только вперёд, а на носу сидел дилюк, готовый выручить, подставить плечо каждый раз, когда обиженная на счастье судьба трясла бутылку. а потом по стеклу пошли трещины. штурвал опустел в ужасную бурю, и кэйа из последних сил держал его ровно, но в тот же день с носа исчезла и огненная копна волос. бутылка с оглушительным звоном разбилась, море растеклось лужами по грубому асфальту, расчертившему коленки кровавыми деревьями. кэйа остался один перед разбитой бутылкой, кораблём со сломанной мачтой и обжигающе пиратской повязкой в руке. он привык таскать за собой осколки с улыбкой. бутылку с кораблём медленно заменили бутылки с вином. на карте появлялись новые отметки — сплошные водовороты, рифы и морские драконы, а где-то у горизонта посверкивала мечта, за которую кэйа цеплялся отчаянно, просматривая раз за разом модные показы и большими буквами на подкорке закрепив желание создавать. создавать то, что могло греть, могло прятать, могло показывать, могло рассказать о тебе больше, чем любая автобиография, наполненная бесчисленным количеством заноз из ненужных неприятных эпизодов, рассказать только то, что ты сам хотел, чтобы другие узнали. корабль сел на мель, кэйа решил, что разучился плавать. он не ждал прилива и уж точно не думал, что океан внезапно поднимется и захлестнёт его, поднимая солёными брызгами снова на воду. океан вежливо представился тартальей во вторую их встречу, чайлдом в четвертую и на двадцать седьмую показал сердце-впадину, открывая своё настояще-драгоценное «аякс», передавая его в руки кэйе, несмотря на пиратскую повязку. кэйа жмурится, прижимаясь губами к макушке. теперь он крепко держит штурвал сам.

*

они просыпаются под вечер. закатное солнце бледным желтком магазинных искусственных яиц заглядывает в окно, укутавшись в тучи. тусклое золото льётся прямо на рыжие волосы, лениво скользящие между смуглых пальцев. — доброе утро? — хрипит аякс чуть удивлённо, но вместо ответа на его нос и щёки сыпятся нежные короткие поцелуи, между которыми свистящий шёпот. цифры, — что ты считаешь? — сорок девять, — заключительный звонкий поцелуй приходится на скулу у самого уха, — веснушки твои считаю. надо же кому-то за этим следить, — кэйа улыбается ярко, аякс задыхается. чем он его заслужил? в глазах у кэйи блестит невысказанность, но он только смотрит на выгоревшие почти прозрачные чайлдовские ресницы и молчит. ему хочется проверить, сколько веснушек на крепких плечах, но страшно, что их может быть меньше, чем шрамов. солнце обязано любить аякса сильнее стали. они лежат рядом — лоб ко лбу доверительно — пока солнце не топит спальню полностью и не раздаётся вдруг ленивое протяжное мяуканье. тарталья хмыкает, когда кот удобно устраивается на его груди, ничуть не боясь. — признал в тебе своего, — фыркает довольно кэйа. — а ты что теперь всех брошенок с улицы подбираешь? — конечно. решил собрать коллекцию бракованных киндер сюрпризов, — он важно кивает, и выцветшая голубая прядь падает на глаза, — я утром звонил тебе домой. тарталья беспокойно хмурится, вспоминает, что никого не предупредил толком, да и ушел не попрощавшись. — сказал твоему брату, что ты у меня, — тарталья облегченно выдыхает, расслабляясь, — а он спросил, когда ты ко мне переедешь. бледные щёки вспыхивают мягче заката. — пойду завтрак приготовлю, что ли, — чайлд давит неуместное смущение и выпутывается торопливо из родных рук. кэйа даёт ему время: умывается, кормит кота и что-то ему нашёптывает о том, какой всё-таки тарталья несносный мальчишка. только после этого понимает, что этот самый мальчишка утащил один его красный тапочек. в груди потрескивает костёр. варенье неловким пятном расползается по оладьям, когда чайлд от неожиданности роняет ложку. — если захотелось меня убить, то мог выбрать способ и погуманней, — ворчит он, но накрывает ладони кэйи на груди своими. нос остро упирается между лопаток. — когда закончишь школу, можем съехаться, — шепчет кэйа ему в шею, и тарталья покрывается мурашками, не то от тёплого дыхания, не то от предложения. — буду иметь в виду, господин кэйа, — он неловко смеётся, прижимая чужие пальцы к губам. со вчерашнего дня ему девятнадцать, и он не представляет, что собирается делать со своей жизнью, но уверен, что хочет делать это вместе с кэйей, если только тот не против. кэйе двадцать три, и он не намерен предавать океан, даже если придётся в нём утонуть. больше нет. безымянный кот не знает, сколько ему, но с доверчивым урчаньем трётся о две пары ног, делящих одну пару нелепых красных тапочек, чувствуя, что эти люди — его.