Ураган моей жизни

      Девушка крепко держала в руке обветшалые конверты с письмами, боясь отпустить. Звук ее шагов раздавался усталым похоронным маршем в стенах вечерней школы. Пару поворотов направо, подъем по узкой лестнице, и ее встречает каменный стражник — горгулья.       — Пароль?       — Клюква в сахаре.       Неживая статуя открыла проход к кабинету Альбуса Дамблдора.       — Простите за столь поздний визит, профессор.       Очки половинки блеснули в полумраке кабинета. Директор школы чародейства и волшебства поднял взгляд пронзительных голубых глаз на вошедшую ученицу, которая была одета в черную мантию. Лицо девушки обрамляла болезненная бледность, а волосы были убраны в крепкий пучок на затылке.       — Мисс Романова, вы можете прийти в любое время, вы об этом знаете — ответил старик, даже не улыбнувшись.       — Вы знаете, почему я здесь? — спросила девушка, встав перед учительским столом.       — Вы можете присесть.       Катерина опустилась на бордовое кресло. Даже мягкая обивка не могла подарить ее усталому телу и духу комфорт. Каждый нерв девушки был напряжен до состояния оголенного провода.       — Я знаю. И очень сожалею вашей утрате — ответил профессор, не сводя пристального взгляда с ученицы, выжидая ее реакции. Казалось, что он напряжен не меньше слизеринки.       Девушка подняла опустошенный взгляд на директора. Она увидела в его глазах неподдельное чувство сострадание, настолько искреннее и настоящее, что не смогла себя сдержать. По щекам скатились непрошенные горячие слезы.       Директор протянул Романовой платок, который девушка приняла трясущимися руками. Она не могла остановить эмоции, копившиеся в ней последние пару дней.       Девушку трясло, пока она пыталась остановить поток слез. В тот день, когда она открыла первое из смертоносных посланий, ее жизнь разделилась на до и после в очередной раз. Еще одна смерть. Еще один удар под дых. И те едкие слова Малфоя про ее семью и одиночество стали вишенкой на торте отчаянного безумия русской. В тот самый роковой момент, когда она сломала сургуч с изображением орла, девушка сломала свою жизнь в очередной раз. Ей хотелось выть, содрать с себя кожу, пустить непростительно в каждого, кто находился в большом зале. В каждого ученика, который продолжал наслаждаться завтраком. В каждого, кто смеялся или хотя бы улыбался. Как они могли продолжать жить после того, что она прочитала? Как они могли наслаждаться этим чертовым существование? Смеяться? Да, действительно ей хотелось убить каждого, кто продолжал дышать, но в первую очередь ей хотелось умереть самой, ведь ее сердце продолжало биться несмотря на то, что душа покинула тело.       Ей казалось, что в тот самый миг ее легкие отказали, но кто-то свыше, видимо, решил посмеяться и подключить аппарат искусственного дыхания, насильно заставляя слизеринку вдыхать омерзительный кислород. Как еще объяснить тот факт, что в момент, когда ее мир рухнул, она отложила проклятый конверт и в привычной едкой манере ответила Малфою. Как объяснить, что она, словно запрограммированный робот посещала уроки, репетиции и встречи с Малфоем? Как объяснить, что за пару мучительно-долгих дней она не проронила ни слезинки? Как объяснить, что ее сознание заблокировала информацию из письма, не дав девушки разрыдаться в момент его прочтения? Окклюменция настолько же прекрасный дар, насколько и убивающий. Романова все это гребаное время сдерживала себя и смела понадеяться, что сможет сдерживать себя всю ебаную жизнь. Но ее планы рухнули, как только она увидела сострадание в глазах мудрого волшебника, который сидел напротив разбитой девушки. Ее шлюзы разума прорвало. Боль просочилась сквозь каменные стены сознания, накрывая русскую обжигающей горечью скорби и понимания. Она потеряла ещё одного любимого человека. Она опять ничего не смогла сделать. Она даже не могла поговорить с оставшимся дорогим ей человеком в тот момент, когда ей действительно была нужна поддержка. Это была ее чертова жизнь, она не могла поговорить с отцом, когда ей это было смертельно необходимо, потому что ее папа был исключением из правил, как и все в жизни русской.       — Я хочу попросить вас о просьбе — сквозь слезы прошептала волшебница, смотря на лицо старика, который, казалось сам вот-вот расплачется.       Девушка сделала глубокий вдох, в попытках выстроить из обломков стен привычную броню сознания. Она закрыла глаза, представляя молчаливый хвойный лес, и досчитала до десяти, успокаивая дыхания.       — Мне нужно покинуть школу на некоторое время.       — Куда ты отправишься, я не должен знать, правильно? — устало спросил профессор, отводя взгляд от страданий девушки. Он был не в силах помочь. Горе — это бремя его несущего.       — Вы знаете. Но вам не стоить спрашивать об этом — тихо ответила девушка, все еще не открывая глаз, продолжая заламывать руки в попытках успокоиться.       — Ты сможешь это сделать?       — Вы не должны спрашивать, профессор. Просто дайте мне ответ, мне можно отлучиться? — на удивление дерзко спросила русская, пока слезы продолжали непрошено блестеть на бледных щеках, а ее тело била дрожь.       — Ты можешь воспользоваться моим камином — ответил Дамблдор, вставая из-за стола.       Девушка последовала за директором, зло убирая влагу с лица. Все ее движения были нервными и импульсивными. Казалось, что вместе со слезами, которые не прекращались, она хотела стереть и свое существование. В полной тишине волшебник достал из стола мешочек с летучим порохом и направился к камину. Альбус Дамблдор остановился у самого огня спиной к девушке, мысли волшебника скопились в воздухе кабинета тягучим туманом.       — Катерина, ты не сможешь этого сделать. Я никогда не сомневался в твоих способностях, но попытаться попасть в столь защищенное место — это верх безрассудства — спокойно сказал профессор, обернувшись к студентке — Я не хочу, чтобы ты так рисковала.       Резкими шагами девушка приблизилась к волшебнику и вырвала мешок с летучим порохом из рук. Все смятение слизеринки пропало. Ее окутывала тягучая злость. Глаза, что блестели от слез, были полны решимости. Забираясь в камин, девушка посмотрела на старца, который устало смотрел на юную волшебницу.       — Профессор, я никогда не была одной из самонадеянных девиц, которые полагаются только на удачу. Я никогда не была гриффиндорцем, понимаете? Вы правда считаете, что я настолько безрассудна? — ухмыльнулась девушка, которой овладевало безумие, смешенное с решимостью.       — До приезда в Хогвартс я виделась с ним каждый месяц! Это было несложно — сказала слизеринка, гордо подняв подбородок — Он должен знать, что случилось с его сыном — закончила девушка, чувствую, как слезы вновь подступают к глазам.       — Но как? — спросил старик, в голосе которого слышалось потрясение.       — Я всегда была и буду дочерью своего отца — просто ответила русская, бросая горсть порошка под ноги.       Зеленые языки пламени поглотили девушку, чей взгляд был пропитан безумной болью. Ее существо слилось с пламенем, сгорая в горечи потери. Она исчезла.       Альбус Дамблдор не сомневался в словах, сказанных ей. Она была копией отца. Тот же надменный взгляд, который в момент сменялся безумием. Те же аристократичные повадки и безупречный ум. Она не могла быть чем-то одним, природа ее натуры заключалась в изменчивости душевного состояния. Душа русской могла быть похожа на замершее море в лучах заката, от которого веяло смертельным холодом. Секунда, и море превращалось в бурлящую лаву, которая сожжет все на своем пути. Она было копией своего отца, но только не внешне. Геллерт Грин-де-Вальд был высоким блондином с холодными голубыми глазами, его дочь была хрупкой шатенкой с мертвыми зелеными глазами, которые ей достались от матери. Да, они были разными, но оба точно были безумцами.