О том, как полезно иногда приходить раньше времени.

— Приходи на мою фабрику, Итан, это ведь абсолютно точно не ловушка! — с плохо скрываемой злобой бубнит себе под нос Уинтерс, направляясь, тем не менее, в сторону старого, лишь каким-то чудом держащегося здания. Трясёт в раздражении головой, отчего с волос крупным градом сыплются застывшие на морозе ошмётки слизи, бывшие некогда третьим лордом, и продолжает: — Он что, думает, я совсем тупой? — Вообще никогда так не думал, — ну очень издевательски отвечает на, очевидно, риторический вопрос ближайший громкоговоритель. — Сам посуди, будь ты идиотом, получилось бы у тебя прикончить уже шестьдесят процентов моей ебанутой семейки? На последней фразе в голосе Гейзенберга отражается с трудом скрываемое уважение и… ещё что-то. Итан аж замирает, не завершив шаг, отчего пошатывается, раскинув на манер птицы руки в стороны, и, показывая известный неприличный жест куда-то вверх с робкой надеждой угадать место дислокации камеры, а соответственно, и давящегося смехом последнего лорда, возвращается в более устойчивое положение. Он даже наорать на Гейзенберга забывает за то, что тот вроде как бесцеремонно прервал его приватную беседу — подслушиваешь, так хоть не пались, — лишь пристально смотрит на столб с мегафоном, надеясь найти-таки взглядом чужой, и спрашивает недоумённо: — Это ты меня сейчас типа похвалил? За то, что я перебил твоих родных сестёр и брата?.. — Ну, если начистоту, они приёмные, — и Итан невольно фыркает от смеха, потому что, блять, серьёзно? Что за тупая и совершенно абсурдная попытка пошутить? — Приходи на мою фабрику, Итан, и сам всё узнаешь. Это ведь абсолютно точно не ловушка! Громкое и невероятно рассерженное «Иди на хуй, мудила» тонет — сначала в гоготе Гейзенберга, а после — в карканье напуганных внезапными резкими звуками, взлетевших с веток ворон. Да, его дальнейшее пребывание в деревне обещает быть захватывающим. Невдалеке маячит знакомая повозка Герцога, но Итан обходит её стороной — по большой окружности, — попадаться торгашу на глаза именно сейчас почему-то совсем не хочется, а увеличенное количество патронов против существа, управляющего металлом, из которого они состоят, увеличивают и шансы на Итанову скорейшую смерть. Уинтерс раздражённо хмурится: думать о безвременной кончине нет никакого желания, да вот только вряд ли Гейзенберг зазывает его на свою фабрику, чтобы попить чайку да за жизнь поболтать. Итан опять раздражённо встряхивает головой — жёсткие, уже покрывшиеся инеем волосы неприятно бьют по лицу, спадая на лоб. Жалкое, должно быть, зрелище. Итан вздыхает. — Не будешь брать боеприпасы? — негромко, словно не желая привлекать лишнего внимания, но весьма удивлённо, с какой-то даже робостью оживает один из находящихся неподалеку столбов с рупором. — Правда, что ли, поверил?.. — Ага. Щас. Бегу и спотыкаюсь, — устало, но всё так же дерзко ухмыляется Итан. — Просто надо быть конченым дегенератом, чтобы пытаться убить всей этой металлической хернёй тебя, Магнето ты долбанутый. Даже если воду бить плетью, больше эффекта будет. Гейзенберг опять смеётся — какой же Итан невъебенный шутник, оказывается, надо было идти на ТВ, а не в IT. На этот раз смех негромкий, даже как будто тёплый, искренний, а голос у лорда — чуть хриплый, шипящий, видимо, искажается помехами при передаче сигнала. И Итан ловит себя на мысли, что хочет услышать его вживую. Вновь встряхивает головой, пытаясь избавиться от ненужных мыслей, — похоже, за время конфронтаций с Гейзенбергом этот жест войдёт у него в привычку. Шипение резко стихает, видимо, Лорд отключил связь, и Итан, тяжело вздохнув и слегка сгорбившись, направляется вперёд. К фабрике. К последней части его дочери. Но стоит ему пройти всего пару шагов, мегафон оживает: — Прямо по курсу шестёрка ликанов, папаша, — предупреждает зачем-то Гейзенберг — как будто ему не хочется, чтобы Уинтерса поскорее прикончили, кто бы это ни был — вздрогнувшего от неожиданности и вскинувшего инстинктивно пистолет Итана. — Если хочешь сэкономить патроны, придётся обойти. Уинтерс останавливается на мгновение, что-то для себя решая, а в следующую секунду, плевав на предупреждение, продолжает идти прямо, ни на градус не меняя направление. Гейзенберг раздражённо цокает, бормочет себе под нос что-то похожее на «Действительно, и чего мы ожидали?» и «У него что, пальцы лишние остались?». — Задолбал шпионить, — грубо отрезает Итан, и шипение громкоговорителя вместе с оборванной связью смолкает вновь. — Я как в «Пиле» себя чувствую. Ответа предсказуемо не следует, а Уинтерсу становится вдруг очень смешно от того, что на него, кажется, обиделись. Итан чувствовал бы некоторую неловкость за это, но… Доверять себя, свою жизнь было слишком сложно — даже такому харизматичному и вызывающему интерес человеку, как Гейзенберг. Особенно такому человеку, как Гейзенберг. А ведь не напиздел — спустя пару минут тщательно скрываемого продвижения к фабрике довольно замечает Итан. На небольшой площадке, образовавшейся между далеко стоящими домами, ровно шесть ликанов — Итан очень чётко видит каждого в прицел винтовки — разрывают чьё-то, очевидно, ещё недавно живое тело в военной форме. И Уинтерс с некоторым злорадством предполагает, что это кто-то из псов Редфилда. Почему вообще Гейзенберг ему помог? Предупредил? Может, на обходном пути было что-то ещё более опасное? Как, например, та огромная хуйня у могилы Беневьенто. В любом случае проверять и тратить на это драгоценное время у Итана нет никакого желания. Так же, как, собственно, на ликанов. Да и патроны ему ещё нужны. Поэтому Итан просто присаживается на корточки и медленно — очень медленно, почти бесшумно — продолжает свой путь, скрываясь из поля зрения тварей за домами и надеясь лишь, что удача окажется на его стороне. Удивительно, но так и происходит. Злобное ворчание ликанов, видимо, слишком увлечённых доеданием трупа, чтобы учуять чужой запах или услышать тихие шаги, вскоре остается позади, а Итан, победно вскинув вверх кулак, подрывается и почти отлетает на безопасное расстояние. Погони за ним не следует. Уинтерс радостно оглядывается, ожидая услышать из очередного, находящегося совсем близко динамика сочащийся довольством и немного — гордостью голос Гейзенберга, который скупо похвалит его за сообразительность, но… Вокруг стоит тишина. Видимо, лорд послушался-таки его просьбы и перестал отслеживать каждое действие. И, нет, Итан не испытывает по этому поводу никакого разочарования. Ни капли. Абсолютно точно. Нет. Фабрика встречает его тишиной. И запертыми покосившимися воротами. Такое перелезать задолбаешься, поэтому Итан пару минут терпеливо мнётся на морозе в ожидании (и надежде), что Гейзенберг соизволит открыть. Безрезультатно. Ворота даже на миллиметр не дёргаются ведомые силой последнего лорда, и Итана от этого пробирает волной раздражения. — Хуёво Миранда гостеприимство в детях воспитала, — комментирует он и сплёвывает на снег, пытаясь найти что-то вроде дыры в заборе. Сидящий невдалеке ворон как-то удручённо каркает, будто соглашаясь. — Если эта херотень под напряжением, голыми руками уёбка придушу. Забор старый, проржавевший, но, что удивительно, если смотреть вблизи, само здание за ним ощущения брошенности не вызывает. Гудит, вздрагивает иногда, по ощущениям Итана, готовое развалиться в любую секунду, подобно карточному домику… Но стоит, держится крепко и живёт какой-то своей особенной механической жизнью. Дыр в заборе, как это ни странно, нет, поэтому Итану приходится перелезать через шатающуюся от ветра, но, тем не менее, крепко стоящую на земле ограду, попутно до крови царапая руки о проволоку. Затянется такое лёгкое повреждение, конечно, быстро, да всё равно обидно как-то. Его вроде как ждать должны… Может, он пришёл слишком рано? На секунду мелькает мысль пойти вернуться к ликанам да перебить, как сначала хотелось, но, обернувшись, Итан натыкается взглядом на грёбаный неприступный забор — в конце концов, фабрику Гейзенберг огораживал или крепость? Только рва вокруг стен не хватает, — и мысль мигом удаляется, посланная на хер, помахав на прощание белым платочком. Так же на хер отправляется Гейзенберг с его тупыми шутками, а Итан заходит в единственную открытую комнату. И плевать, если его не ждали. После яркого солнечного дня глаза долго привыкают к пыльному полумраку, и первое время, пытаясь осмотреться, Итан подслеповато щурится. Сразу замечает магазины с патронами, лежащие на видных местах, — значит, специально для него. Итана этот аттракцион невиданной щедрости не впечатляет совершенно, и потому он, даже не притрагиваясь к боеприпасам, проходит дальше. И вот тогда уже замечает кое-что интересное. Сквозь небольшую прореху в грязном и очень старом, как и сама фабрика, куске ткани на него глядит Мия. С заштрихованным лицом. Этого Итану более чем хватает. Ярость охватывает его — мгновенно и необратимо. Он трясущимися от гнева руками остервенело срывает лоскут, готовясь высказать всё, что накипело, четвёртому лорду в лицо. И замирает. Потому что ожидал увидеть что угодно. Что угодно, кроме того, что он, блять, увидел. Перед ним во всей своей красе распростёрся самый настоящий алтарь — как те, в деревне, — только вместо смазанных рисунков Миранды — его собственные, удивительно чёткие фотографии. Для полной картины не хватает только свечей и странных деревянных козлов. — Что… что за нахрен, — шокировано бормочет Итан, вглядываясь в собственное лицо, счастливо улыбающееся ему с центральной фотографии. Кажется, весь его мир только что перевернулся и рухнул, а осколки его унесло в другую часть вселенной, а потом… Сзади раздаются громкие шаги и… — Вот дерьмо, — бормочет Гейзенберг негромко, но в давящей тишине каждый звук разносится подобно тяжёлому звону набата. В другой ситуации Итан бы подобрался, напрягся резко, по привычке вскидывая ствол пистолета, но сейчас… Шок пересиливает чувство опасности, а инстинкт самосохранения истеричненько так посмеивается сквозь слёзы где-то на самом краешке сознания, поэтому Уинтерс оборачивается медленно-медленно, одним слитным движением всего корпуса. Гейзенберг предстаёт перед ним без плаща, без шляпы, даже без очков, мнётся неловко, — Гейзенберг! — а рядом с ним левитирует… Что ж, наверное, предполагалось, Итан увидит именно это. Определённо, его прихода ждали чуть позже. На большом прямоугольном куске, кажется, картона, талантливо окрашенном под поверхность стены, — да, Итан точно не отличил бы — тоже фотографии. Вот только совсем другие. В центре самым большим рисунком — Миранда. Рядом — Моро, Димитреску, Беневьенто и… — Мия, — шепчет Итан, вглядевшись. Он пытается, сосредоточившись на родном лице, избавиться от ощущения абсурдности ситуации и возродить в себе то злобное чувство, с которым он пришёл в эту комнатку. Получается откровенно плохо. — Правда глаза колет? — спрашивает тем временем, разрывая повисшее в воздухе неловкое молчание, Гейзенберг. Итан вскидывается было, ожидая, что мир вернулся на круги своя, что они просто забудут этот неловкий момент, проигнорируют, сделают вид, что его не было, но… — Понимаю, — продолжает лорд. — Если б мне так в любви признались, я бы тоже знатно прихуел. Ничего они игнорировать не будут. Ясно. Итан откровенно скулит от отчаяния и опирается на стол — прямо перед той злополучной доской, — потерянно глядя перед собой. Почему всё не может быть по-нормальному? Вон, как с той же Димитреску, например. Пришёл, убил, забрал колбу. Почему же с последним лордом вообще, чёрт возьми, всё идет не по плану?! Нет, он не собирался отрицать тот факт, что Гейзенберг ему очень даже импонирует. Ещё в первую их встречу — ну, ту самую, с проникновением в Итана арматурой. Чертовски больно было, кстати! — этот уёбок харизматичный запал ему в душу. Итан тогда на полном серьёзе раздумывал, что, будь они в другой ситуации, попытался бы его очаровать и между ними могло бы что-то… Интересно, — внезапно родилась в мозгу Итана шальная, безумная мысль, подстрекаемая тем, что очаровывать никого, как оказалось, не нужно — если сейчас попытаться с ним пофлиртовать, его снова насадят на что-нибудь железное? В голове, как назло, только какие-то второсортные подкаты, придуманные ещё в начале прошлого века. Да, за штуку вроде «Димитреску сегодня была такая красивая, но знаешь, что ещё красивее — ты» его точно прибьют на месте. Вот этой вот самой доской, на которой так экспрессивно только что эту вот самую Димитреску перечеркнули. Может, сразу поцеловать? Но не будет ли это слишком внезапно? Не так внезапно, конечно, как предложение руки и сердца, но всё-таки… Какая же у Гейзенберга, оказывается, выразительная жестикуляция! В одну сторону рукой, в другую, движения резкие, почти диковатые, но по-своему красивые… И металл подчиняется этим неровным жестам, следует, тянется за руками… Итан, может быть, тоже бы потянулся… — …Согласен? — спрашивают его вдруг. — Согласен? — недоумевает в ответ Итан. Если бы интонация не была такой очевидно вопросительной, он бы подумал, что озвучил свои мысли вслух, но… Видимо, он просто пропустил чужой злодейский монолог. — На что согласен?.. — Я тебя сломал, да? — весело фыркнув, осведомляется Гейзенберг. — Земля вызывает Итана Уинтерса, приём. — Извини, — он неловко мнется у стола. — Задумался. — О том, как я раскладываю тебя прямо перед этой, — он указывает в сторону алтаря имени Уинтерса, — фотогалереей? Итан моргает. Потом ещё раз. И ещё. А потом его лицо медленно заливается краской, волна смущения стекает вниз с щёк, уходя, кажется, куда-то в район ключиц, а жар приятными мурашками спускается ещё ниже. Потому что он представил. И — избавь его, Господи, от такого богатого воображения. Гейзенберг ни с того ни с сего разражается хохотом — таким неожиданным и громким, что Итан, пугаясь, дёргается, инстинктивно сжимая в руке рукоять пистолета. — Боже, — выдыхает лорд, не в силах остановить приступ хохота, — видел бы ты своё лицо! Я предлагал всего-навсего сделку. Сдел-ку, понимаешь? Я и ты — вместе — против сучки Миранды. Итан недоумённо хмурится: — Но почему? Зачем тебе объединяться со мной? Гейзенберг вздыхает красноречиво, показывая, что именно это он и сообщил парой минут ранее. Итан виновато мнётся, и лорд, объяснив этот жест неудобным положением гостя, словно невзначай используя свой металлокинез, пододвигает к нему железный стул. Итан благодарит кивком и принимает безмолвное предложение сесть, в то время как Гейзенберг заговаривает вновь, но не так выразительно — просто пересказывает всё то, что сказал ранее: — На самом деле, я давно уже планировал грохнуть чокнутую суку, — вздыхает он, и небольшой кусок металла протыкает голову Миранды насквозь, вызывая у Итана весьма болезненные воспоминания. — Но одному мне, даже имея то огромное войско, что я собрал, — он горделиво ухмыляется, выделяя местоимение интонацией, — с этой мразью было не справиться. Особенно если рядом тусовались бы её щенки. И тут появляешься ты, Итан! — восторженность, одержимость идеей вновь возвращаются в его голос. — Появляешься и разносишь к ебеням этих ублюдков! Одному мне укокошить Миранду — силёнок не хватит, но, пойми, тебе тоже! И если мы не хотим использовать твоего личинуса, как оружие (а мы не хотим, я понял, не надо так злобно на меня дышать и смотреть, папаша), действовать надо вместе: я со своими способностями и ты — со своей в край ебанувшейся регенерацией уделаем падлу на раз-два! И спасём твою драгоценную дочурку! Гейзенберг замолкает, переводя дыхание и, видимо, готовясь вновь бомбардировать Итана словами, но его прерывает какой-то странный, очень громкий и неприятный гул из находящегося неподалёку закрытого люка. Итан морщится, чувствуя, что вот-вот у него разболится голова. Гейзенберг, внимательно вглядывавшийся ему в лицо, считывающий каждую эмоцию, решает что-то для себя и кивает собственным мыслям. — Ну, другую причину, — почти кричит он, чтобы голос его был слышно за рёвом, доносящимся из люка, — ты и сам уже заметил, — и взмахивает порывисто рукой, указывая Уинтерсу за спину — на стену с фотографиями. — Ща, подумай секунду, я скоро вернусь. Итан даже вдохнуть не успевает, не то что сказать хоть что-нибудь, как из уже раскрытого люка доносится разгневанное рычание четвёртого лорда. — Я предупреждал тебя не вмешиваться в мой разговор, урод?! — орёт Гейзенберг, и ревущий гул как-то пристыжённо затихает. Затем раздаётся немелодичный лязг, удар металла о металл — судя по громкости, очень сильный. Через пару мгновений из люка появляется довольнющая морда Гейзенберга, а потом и он сам плавно выплывает на какой-то огромной шестерне, которая со звоном падает вниз, стоит только Гейзенбергу вновь ступить на пол комнатки. — Ну и? — спрашивает он взволнованно. — Ты надумал? Ты согласен? — Я… — Итан запинается, но продолжает, решив-таки довериться, сказать правду. — Я не могу избавиться от ощущения, что во всём этом есть какой-то подвох. Это просто паранойя, понимаешь? Я просто… Гейзенберг обрывает его с притворной скорбью на лице. — О нет! — с поистине гамлетовским драматизмом восклицает он. — Итан Уинтерс! Ты раскусил меня! На самом деле, основным условием сделки был наш поцелуй! Гейзенберг шутит, но Итан замечает некоторую натянутость в его голосе. Очевидно, что лорду чертовски неловко, очевидно, что в этих шутках доля правды настолько огромна, что захлёстывает с головой. И ещё более очевидно, что Гейзенберг скорее будет шутить так до самой смерти, чем серьёзно поговорит с Итаном о чувствах. Итан вздыхает: опять всё самому. — Ладно, — кивает Итан ухмыляясь, — я, вообще-то, не против. Четвёртый лорд замирает, уставившись на Итана, так широко распахнув глаза, будто тот сейчас доказал, что Земля плоская и стоит на трёх китах… Или как там было в легенде? Его выражение лица можно описать только двумя словами: абсолютное охуевание. Итан смотрит на это восхитительно удивлённое выражение секунду… Две… Три… А потом не выдерживает и начинает хохотать. — Земля вызывает лорда Гейзенберга, приём, — передразнивает он. — Я сказал, что согласен на сделку, но ты, видимо, задумался. И, глядя на то, как вытягивается от разочарования лицо лорда, он чувствует себя наконец отмщённым. — Вот оно что, — понурившись отвечает тот. Взгляд его как-то потухает, и Итан чувствует вину, но отступать так просто не собирается. Больно, знаете ли, когда арматурой протыкают. — Ладно, подъёб засчитан. Гейзенберг протягивает ладонь для рукопожатия, скрепляющего их сделку, но выглядит при этом, как очень сильно побитая хозяином собака. И как у него получается быть таким… Таким? Итан вздыхает, сдаваясь. — Ладно, может быть, на поцелуй я тоже согласен, — хитро улыбается он. И вот теперь Гейзенберг точно выглядит так, будто прямо сейчас, в эту самую секунду, рухнет в обморок. — Блять, — начинает паниковать Итан, — если я понял что-то неверно, то… Договорить ему благополучно не дают. Гейзенберг впивается в его губы с такой жадностью, с такой страстью, словно это, блять, единственное, чего он желал всю свою жизнь. Дорвался — думает Итан, ухмыляясь в поцелуй, а потом бедро Гейзенберга так правильно вписывается между его собственными, что думать Итан не может больше ни о чём. Пытаясь удержаться на ослабевших ногах, он забрасывает руки лорду на плечи, цепляется за него, как за единственную опору, вплетает пальцы в длинные и неожиданно мягкие волосы. Гейзенберг отражает его жест, но вскоре меняет положение рук. Правая остаётся беспорядочно путаться в светлых волосах, сжимая, притягивая ближе, — хотя, казалось бы, куда ещё, — в то время как левая опускается, плавными слитными движениями оглаживая спину, и проникает в задний карман джинсов — и вот от этого Итан уже несдержанно стонет в чужой рот, получая в ответ довольное урчание. Когда они наконец отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание, у Гейзенберга шало блестят восхищением и желанием глаза, сбито дыхание, немного встрепаны волосы и лихорадочно горят щёки. И Итан подозревает, что сам выглядит не лучше. На секунду вспоминается, что его волосы всё ещё в заледенелой слизи, а на множестве уже почти затянувшихся царапин запеклась кровь… Но, кажется, лорду нет до этого никакого дела. И, судя по тому, с каким собственническим удовлетворением разглядывает его Гейзенберг, от истины он недалёк. — Вау! — немного блаженно улыбается Итан, с трудом приходя в себя после поцелуя. Его колени всё ещё подгибаются, поэтому рук с чужой шеи Уинтерс не убирает. Гейзенберг сим фактом выглядит в высшей степени удовлетворённым. — Это самое быстрое развитие отношений из всех, что были в моей жизни. Гейзенберг с хищной ухмылкой сажает Уинтерса на стол, опираясь на ладони по обе стороны от его бёдер. Наклоняется близко-близко, так, что дыхание смешивается, и, перед тем как снова жадно поцеловать, мурлыкает Итану прямо в приоткрытые губы: — Дальше — больше, сладкий.