Привычки

      У Гето всегда были определённые… Привычки.       Хоть Сугуру был из той тонкой прагматичной прослойки людей, которые, вообще-то, обычно думают своей головой и ей доверяют куда больше, чем чувствам и желаниям, те его привычки проскакивали каким-то задним числом в подсознании, бессознательно или на автомате обыденных движений, но находя себе выход в виде раскуренных ровно четырёх сигарет после задания или резинкой для волос под день недели. И это — всего лишь жалкое «например».       Таких мелких бессознательных, тем не менее, равносильно формирующих образ Гето в глазах других людей, было, казалось со стороны, больше сотни, но только Годжо знал, что это совсем не так.       Потому что он посчитал их все.       Делал ли он это намеренно? Ну, может, совсем немного. И нет, он сейчас совсем не врёт: замечать за Сугуру подобного рода особенности никогда не входило в список его развлечений, но это, всё равно, напротив, получалось как-то само по себе с самого первого дня их знакомства. Ведь не то чтобы такие черты за Гето было заметить тяжело и только целенаправленный их поиск мог привести к каким-то результатам. Вообще-то, первой заметила и рассказала об этом Сатору Сёко. «Гето держит кружку каким-то странным образом, замечал?» — сказала она тогда куда-то в открытое окно, сделав очередную долгую затяжку противным хоупом. «Это так важно? Боже, Иери, если ты и куришь, пожалей себя хоть немного и избавься от этой вонючей дряни, даже севен старс получше пахнут!» — отмахнулся тогда так легко от её слов Сатору, переведя тему изначально даже неосознанно. Он просто не придал словам одноклассницы значения — ну вот и какая ему разница, что Сугуру держит кружку не за ручку, а подхватив четырьмя пальцами под дно?       Ой.       В л-любом случае! Адрес нового магазинчика моти в Асакусе выглядел куда заманчивее.       Но потом Сатору стал замечать — и ловить себя на этой мысли, но, правда, когда уже было поздно.       Он нашёл для себя в Гето много интересных вещей, пусть и подспудно, и в какой-то момент понял, что наблюдает за другом неотрывно почти сто процентов времени, что они проводят рядом.       Гето выпускает из причёски прядь волос только с левой стороны. Гето загибает в книгах не углы, а всю страницу напополам. Гето надевает на запястье белый браслет, если даёт обещание. Гето собирает волосы в аккуратный пучок только на заданиях. Гето сворачивает пустые упаковки из-под какой-либо еды вчетверо, прежде чем бросить в урну. Гето накручивает на пальцы пряди волос, когда думает. Гето переворачивает страницы в книге только правой рукой. Гето не любит орехи и сладкое. Гето питает слабость к собакам. Гето ходит в одной рубашке не больше двух дней. Гето…       С каждым новым пунктом это всё меньше походит на список привычек, правда?       И такая конкретика не просто напрягала. Она пугала — и Годжо тоже. Сатору ни за что бы не подумал, что когда-нибудь скатится до сталкинга, тем более, за своим лучшим другом. Сильнейший сталкер. Даже звучит погано.       И ведь лишь заметить такое за собой — только полдела. Это надо было останавливать. Но с каждым днём Сатору чувствовал себя всё паршивее: у него просто не получалось это сделать, а, наоборот, становилось только хуже. Ведь, стараться не думать о чём-то — всё равно, что на этом зацикливаться. Сатору больше почти не здоровался с Сугуру, нарочно отводил глаза, заставляя себя, и, в конце концов, почти стал избегать его. И это было странно даже для такого ненормального, как он.       Естественно, что все это замечали. Гето тоже. Первое время это, правда, не вызывало подозрений — очередные заскоки Сильнейшего нарцисса, в чём проблема? — потом стали возникать вопросы, где-то на третьей неделе такого поведения, дальше у Сугуру начало заканчиваться терпение.       Но всё оборвалось так же резко, как и началось. В то утро, когда Сугуру уже собирался ввалиться в комнату друга (которую тот с недавнего времени стал запирать — понятное дело, от кого) без стука, суда и следствия и в лоб спросить, какого хрена происходит, Годжо сам появился в общей кухне, заспанный и с, по-видимому, сильнейшим похмельем за всё то время, что он пил. И было бы такое его состояние всей комедией.       Он пришёл с кружкой в руке, которую держал четырьмя пальцами под дно, белым браслетом на руке и собранными на макушке чёрной резинкой отросшими прядями волос (теми, которые можно было собрать), выпустив одну с левой стороны.       На вопросительные взгляды в его сторону Сатору тогда даже не отреагировал — не мудрено, что в таком ничего не соображающем состоянии он не заметил это за собой: воспалённый и перегруженный Сугуру Гето мозг спросонья по жуткому похмелью был просто не в состоянии проанализировать те базовые вещи, которые отдавал команды совершать телу — а его одержимость Сугуру оказалась заложена уже в подсознание.       Испугало ли это самого Сугуру?       Так сильно он не смеялся в своей жизни, кажется, ещё никогда.       Это же было очень смешно: чтобы Годжо Сатору отпугнула от него такая идиотская причина. А чересчур долгие чужие взгляды на себе из-под кромки солнцезащитных очков Гето заметил на себе уже давно — и был ничуть их не против.       По нему, может, и не видно, но Сугуру просто слишком хорошо умел держать себя в руках.       — Ну, и-и-и, Сатору? — вопрос прозвучал легко и весело — Гето чуть ли не присвистывал, насмешливо вскинув вверх чёрную бровь. — Доброе утро?       Сугуру оторвался даже на секунду от протирания полотенцем вымытых чашек, выпав из реальности, и стрельнул взглядом в сторону всё ещё потягивающей свой кофе за столом Сёко, чуть кивнув в сторону объявившегося одноклассника, в полусне плетущегося к дивану.       — А? Доброе, — пространно кивнул Сатору, плюхнувшись на диван с болезненным шипением. Рука на автомате подлетела ко лбу, прижавшись в безрезультатной попытке уменьшить боль. — Слушайте, а что вчера было?       Иери аж присвистнула.       Поздоровался.       — Неплохо тебя вчера приложило.       — Ага, да. О барную стойку? — усмехнулся в ответ Сугуру. — С нами-то ничего не было, а вот ты, я смотрю, развлёкся на славу.       — Ну вот чё вы ржёте, а? Человеку тут плохо, вообще-то, — содержимое кружки в чужой руке, чем бы оно ни было, исчезло в чужом рту в один присест. Гето было дёрнулся в его сторону — мало ли какую отраву мог навести себе Годжо в отключке мозга — но алкоголем не несло, и слава богу, им сегодня ещё на тренировку с третьегодками. С остальным как-нибудь сам разберётся.       — Ну, это твоё нормальное состояние, Сатору, — тень насмешки на губах превращалась в настоящую ухмылку, и её Гето контролировать просто не мог. Так дураку и надо. — И это что у тебя, новый прикид? Как-то старомодно, не считаешь?       До Сатору его вопрос дошёл далеко не сразу — слова устаканивались в поплывшем сознании то ли поступательно, то ли по частям: и с каждым новым переваренным слогом его лицо и шея покрывались красными пятнами всё больше — снизу вверх, а когда Годжо удосужился собрать их в одно предложение, вся краска, уже заливавшая большую часть лица, вдруг сползла обратно на шею. Сатору краснел и бледнел так ещё с минуту, анализируя и выхватывая взглядом всё по очереди: волосы Сугуру были частично собраны в неаккуратный пучок, с выпущенной прядью волос, а на руке обретался белый браслет — вчера он пообещал Масамичи позаботиться об их конченном алкоголике наутро, когда тот притащил Годжо откуда-то на плече, скинув в его комнате.       Вообще, Гето уже предвкушал выволочку, которую собирался устроить этой ходячей проблеме, но кто бы мог подумать, что всё так интересно обернётся.       — А… Это… Я… — промямлил что-то неразборчиво заплетающимся языком Сатору. Нужно было что-то сказать, чтобы хотя бы не молчать — ему в любом случае было нечем оправдываться, — но что?       — Ты? — передразнил в излюбленной Годжо манере Сугуру. — Что?       Вообще, это было странно, докапываться до человека из-за какой-то причёски да браслета с кружкой, но перед Гето был не просто «человек»: перед ним был Годжо Сатору, его товарищ, одноклассник и лучший друг, весь месяц по этой самой причине его избегавший. И какую адекватную характеристику можно было ей дать?       Сугуру привык думать головой — и никогда не был дураком, поэтому сложить в уме «А» и «Б» и отделить зёрна от плевел для него не составило какой-то большой проблемы.       Он определённо нравился этому сумасшедшему идиоту.       Нравился ли ему Сатору? Это белобрысому чуду предстояло узнать самому. Он ведь сильнейший — так пусть и покажет другие свои сильные стороны, кроме как выпендриваться в бою и без дела открывать рот.       Взгляд Сатору метался из стороны в сторону, собирая все углы и стены, судорожно ища, за что бы можно было зацепиться — главное, не смотреть на Сугуру, не смотреть, не смотреть, не смотреть. Точно не сейчас, потому что он и без того готов уже провалиться сквозь землю: потому что ощущал на себе чужой пронизывающий взгляд почти физически — ему казалось, Гето видел его насквозь, иссиня-чёрными глазами заглядывал в самую душу, без особых усилий вытаскивая наружу самое потаённое: то, что Сатору прятал за семью замками и от самого себя. Ему не просто не хотелось думать, ему хотелось к чертям выколоть себе глаза, чтобы Сугуру не смог прочитать его, как открытую книгу — но в голове набатом билась мысль, что это тоже будет бесполезным, потому что уже безвозвратно поздно. Но Сатору напрочь отказывался в это верить. Это просто не могло быть правдой.       Но Гето всё так же стоял перед ним, опершись спиной о столешницу, и, сложив руки на груди, выжидающе ухмылялся, а Иери вдруг испарилась со своего места за столом, будто её там и не было, оставив Сатору с ним наедине, как забившуюся в угол мышь перед голодным удавом — именно так Годжо сейчас себя чувствовал, лишившись последней спасительной соломинки, за которую он мог уцепиться, сбежав от чужих взглядов и вопросов.       — Оно… Это… Само? В смысле, Сугуру, это не то, о-о чём ты подумал, — за всё это время Гето не сдвинулся со своего места ни на сантиметр, но Сатору это не избавляло от чувства критической незащищённости — вот, тот самый случай, где не поможет ни Бесконечность, ни Шесть Глаз, от которой не сбежишь и не спрячешься, и где даже не состроишь дурака, так привычно для Годжо — хотя бы потому, что сейчас Сатору просто не в состоянии выдавить из себя хоть слово, не то, что кого-то там изобразить.       — Хо-о? И о чём же я подумал? — с акцентом на последнее слово снова парировал Сугуру, расплетая руки и в три шага огибая барную стойку — последнее отделявшее их друг от друга препятствие, — продолжая сокращать с каждым шагом до Сатору расстояние.       Осознанно или нет, но Годжо поймал себя на мысли, что забрался на диван, вжавшись в самый угол, уже с ногами — а когда Гето оказался к нему чуть ли не в плотную, он уже почти сидел на его спинке: лишь бы дальше, дальше, дальше от него.       — Я-я не знаю? В л-любом случае- — Сатору так и замолчал на середине фразы, растеряв вмиг весь воздух из лёгких: Сугуру оперся коленом на сиденье, и теперь его лицо было на одном уровне с Сатору. И это не просто выбивало почву из-под ног — у Годжо, кажется, и без того её давно уже не было, — это пьянило покрепче самого крепкого алкоголя. Вся сонливость, всё похмелье и наскоро притянутая за уши спесь слетели с Сатору практически моментально.       — Так что? Я жду ответа.       Секунды, одной жалкой секунды — но знал бы Сатору, какими вечностями казались они сейчас Гето — хватило, чтобы линия чужих приоткрытых губ дрогнула, утягивая за собой и чужой взгляд и мысли: мгновение — и Сатору потерялся в бездне чужих глубоких глаз, обнажая всё, что так тщательно прятал — теперь уже по собственной воле. «Едва ли», но какая к чёрту разница, когда ему не надо больше даже вглядываться в чужие бездонные глаза, насильно выворачивая Годжо изнутри наизнанку в поисках того, что теперь лежало на самой поверхности.       — Сугуру, о-отодвинься, — ставшие поперёк горла слова приходилось выталкивать из себя через силу, но добрая половина из них терялась где-то на корне и соскальзывала с языка не иначе как тяжёлым сбитым дыханием. Сердце уже стучало в ушах и висках, шумом отдаваясь в груди и лишая последней способности соображать.       Всего несколько ничтожных секунд — и вот уже всё хвалёное самообладание Гето затрещало по швам и разлетелось осколками соскользнувшей с туалетного столика чужой кружки, ворох мыслей взметнулся в давшем трещину здравом сознании, тут же рассеиваясь где-то в окружающем пространстве, и Гето потерял контроль. Самые сумасшедшие фантазии и мысли замелькали вспышками одна за другой в чернильной радужке, чтобы погаснуть и пропасть за угольного цвета зрачком.       Как же паршиво. Так глупо надеяться на здравый рассудок в считанных сантиметрах от лица человека, рядом с которым все его моральные принципы рухнули карточным домиком так чертовски давно, что Сугуру и забыл всё то время, что было до этого. Казалось, ещё секунда, ещё один судорожный вздох или быстрый растерянный взгляд, мазнувший по его губам, и Гето будет балансировать на грани.       — А с этим есть какие-то проблемы? Наш ходячий мокрый сон всех девушек техникума настолько альфа-самец, что кроме как целовать чужие губы, рядом с ними не может даже разговаривать? — совершенно тупые едкие комментарии слетали с губ неконтролируемым потоком — Сугуру достаточно было открыть рот, чтобы воспалённый мозг на автомате генерировал всё новые дебильные издёвки, стараясь заменить непомерное желание ощутить на своих губах чужие любым удобным способом. Гето даже не был до конца уверен, кому из них его характеристика подходила больше: потому что его контроль тоже давно уже летел к чертям.       Но следующую секунду произошло то, что заставило Гето послать все свои и без того державшиеся на соплях хвалёные принципы и здравый рассудок куда подальше: почувствовав на своих губах чужое ледяное дыхание, Годжо дёрнулся в сторону, на автомате стреляя вниз глазами, да так и застыл, не в силах оторвать прикипевший к чужим губам растерянный взгляд. А дальше для Сугуру стало происходить всё как в замедленной съёмке: эмоции в чужих глазах замелькали со скоростью кадров в киноплёнке. Туман невменяемости заволакивал бездонные голубые глаза от самого центра, расширяя за собой и зрачки — первый признак того, что у Сатору поехала крыша. Вторым стал тот, что сорвал Гето тормоза окончательно: рваный выдох и закушенные почти до крови бледные губы — Сатору сам перестал отдавать себе отчёт в действиях.       Как спущенный с цепи изголодавшийся хищник: Сугуру впился в губы Годжо, больно впечатав того затылком в стену позади и заглушая вырвавшийся из груди болезненный стон — Сатору свёл к переносице брови, чуть ли не шипя от боли, но их плавная линия пошла на излом почти сразу: Гето воспользовался его слабостью, проникая языком в приоткрытый рот, и обхватил руками его за шею и под затылок, не давая и шанса ни вдохнуть, ни отстраниться.       Сугуру в одночасье стало умопомрачительно много буквально везде, и Годжо потерялся в этих ощущениях так сильно, что под конец уже просто скулил от накрывших с головой ощущений, потому что Гето просто трахал его рот языком: вёл им по кромке зубов, вырисовывал одному ему известные узоры на нёбе и с силой давил на корень чужого языка, сплетая со своим — и делал это всё так умело, что у Сатору отнимались колени.       Он не мог ответить Гето почти ничем — лишь цепляться ослабевшими пальцами за подол его форменной куртки, которую тот за каким-то хреном напялил на завтрак выходного дня, — потому что тот, оттянув Сатору за заколотый хвост на затылке назад, запрокинул его голову к потолку, полностью перехватив ведущую позицию.       Господи.       Боже.       Чёрт.       Слишком много упоминаний божеств и нечисти в отношении одного человека за такой короткий промежуток времени — но Сатору иначе просто не мог. Ему надо было занять свой мозг хоть чем-то — и абсолютно неважно, насколько хаотичными будут эти мысли — потому что иначе он просто отключится. Только что во рту было невыносимо сухо — до того, что при глотке по горлу катился лишь сухой колючий комок, а сейчас слюны уже стало так много, что она отзывалась влажным хлюпаньем и стекала по подбородку вниз, пачкая кожу и одежду. И не только это — от одного лишь поцелуя Сатору тёк просто везде: в свободных домашних штанах возбуждение ощущалось совсем по-другому, а рядом с Сугуру было в два раза сильнее, чем обычно.       Так стыдно Годжо не было ещё никогда в своей жизни.       И он был уверен почти на сто процентов, что и не будет.       Был уверен, но ошибся почти сразу, потому что, когда Гето отстранился, оттащив его за волосы назад, Годжо смог поймать его взгляд, в глубине которого отражался он сам.       Сатору выглядел так, словно только что прошёл по рукам: опухшие, раскрасневшиеся губы, вываленный из открытого рта язык, с которого капала слюна, заливая штаны и футболку, слёзы в уголках глаз, слепленные между собой ресницы и совершенно расфокусированный пустой взгляд, вздёрнутый к потолку. Чужое поддерживающие прикосновение на затылке превратилось в мёртвую хватку, и от резкой боли Годжо застонал так, что у Сугуру почти заложило уши.       Чтобы не разложить Сатору здесь же, ему нужно дышать.       Но какое тут дышать, когда Годжо скулил, как похотливая сука, и тянулся к нему снова, через силу, игнорируя его руку в своих волосах.       Чёртова чёрная резинка в спутанных белых патлах, чёртов белый браслет на запястье и чёртова выпущенная прядь волос. И дерьмовая привычка Сугуру всё портить.       Сознание возвращалось по частям, и в голове с каждой секундой звенело всё больше тревожных звоночков. Сугуру смотрел в чужие глаза, и Сатору будто его зеркалил: осмысленность мало-помалу возвращалась и к нему, но как же сильно он хотел её избежать.       Ведь Гето всё ещё ждал ответы.       — Я… Наблюдал за тобой с самого начала.       — Я знаю.       — И это правда получилось само собой.       — Я знаю.       — И я, кажется, влюблён в тебя по уши.       — И это я тоже знаю.       — Если ты щас не заткнёшься, я заткну тебя сам.       — Запихнёшь мне в рот все украденные тобой резинки для волос? Или может белые браслеты? — ухмылка.       — Член, Сугуру, — ухмылка в ответ.