печаль ваша в радость будет

Князь взял извозчика, и когда тот спросил его, куда надобно ехать, уверенно проговорил: «В трактир, на Литейную». Сказал, да сам себе потом и подивился — ну зачем нужно было ехать именно туда, именно в этот самый трактир? Почему бы не остановиться в другом месте, ведь полно вокруг всяких гостиниц — выбирай любую! Так зачем же туда, на Литейную? Испугавшись сначала этой своей случайной идеи, через минуту Лев Николаевич объяснил её себе тем, что заехать именно в тот трактир ему было просто необходимо по причине того, что если он вдруг кому-нибудь понадобится, то этот неведомый кто-то обязательно будет искать его там, в трактире. Успокоившись на этом, князь больше не находил своё решение пугающе странным. Он не думал о том, кто мог оказаться тем неведомым человеком, не думал, почему неведомый человек этот вообще должен был его искать. Мысли у Мышкина путались так сильно, что он не мог задержаться на чём-то конкретном. Смутные предчувствия и догадки рождались в его утомленном разуме, и, неузнанные им, мгновенно там же и погасали. В трактире князю тотчас же отвели нумер на втором этаже. Управляющий предложил ему позавтракать, но Лев Николаевич отказался и попросил только, чтоб часам к шести ему подали лошадей. Проходя в свой нумер через знакомый лестничный пролёт, Мышкин остановился и долго стоял в сомнении — ему припомнилось, как в тёмном углу у лестницы поджидал его когда-то Рогожин. Воспоминания эти мигом преобразовались в фантазии; Лев Николаевич замер, не дыша — ему почудилось, что Рогожин стоит там и теперь. — Парфён? Парфён, это ты?.. — прошептал он, на негнущихся ногах подходя ближе, всматриваясь внимательно в темноту. В углу, конечно, никого не было. Князь облегченно выдохнул, поспешно поднялся на второй этаж, зашёл к себе в нумер и, не раздеваясь, устало рухнул в кровать. Он надеялся, что уснёт в тот же миг, когда голова его только коснётся подушки, но этого не случилось. Рой беспокойных мыслей спугнул весь его сон. Лев Николаевич думал, что, наверное, поступает неправильно. Ему надобно разыскать Настасью и убедиться в том, что она в порядке и от своего решения не страдает, надобно найти её и быть с ней, а что делает он? Бежит, бежит от своих обещаний и от своего креста; бежит позорно, тайно, молча, не оставив объяснений, никому ничего не сказав! Но как, как же вынести все эти великие испытания, когда в них нет никакого смысла, когда они ни к чему не приводят и когда выносить их уже совсем не осталось сил? Нужно ли это вовсе? Нужно ли ему самому? Нужно ли Настасье? И к чему в конце концов они все придут? Останется ли от них хоть что-нибудь? Почувствовав, как от этих мыслей по щекам побежали непрошеные слёзы, князь повернулся на другой бок и упрямо уткнулся в подушку лицом, не желая плакать. Он знал, что остаться ему всё-таки было нельзя. Именно он был тем самым инородным элементом в жизнях других людей, который невольно препятствовал их нормальному, равномерному течению. Желая привнести спокойствие, он привносил почему-то хаос; желая спасти, ранил человека ещё больше. Наверное, князь и впрямь был всему чужой. Он ведь осознал это ещё тогда, в далекой Швейцарии, когда глядел на красоты мира и во всей этой красоте чувствовал себя лишним. Здесь, в обществе, ощущение это только усилилось и стало совсем невыносимым. Но всё-таки, быть всему чужим лучше там, в природе, не здесь! Придя наконец к этому решению, Лев Николаевич успокоился и вскоре провалился в сон. Разбудил его яростный и настойчивый стук в дверь. Вскочив с кровати, князь спросонья испугался — ему показалось, что уже наступил вечер и что он не поспеет теперь на вокзал. На деле же Мышкин не проспал и двух часов, и было ещё только около десяти утра. Лев Николаевич чувствовал себя разбитым. Отдохнуть он не успел, и теперь, в спешке и тревоге, мигом разволновался ещё больше прежнего. Отворяя двери, он рассчитывал увидеть управляющего или, быть может, недовольного извозчика, ожидавшего его пробуждения уже слишком долго. За дверью, к величайшему удивлению князя, обнаружился Парфён. — Спишь, что ли? — Рогожин смерил Мышкина недружелюбным взглядом и, не спрашивая разрешения, бесцеремонно прошёл внутрь его комнаты, — Не достучаться до тебя! Князь от удивления не смог связать и двух слов. Он тихонько затворил за Рогожиным дверь и растерянно огляделся вокруг, рукой поправляя растрепанные после сна волосы. — Сплю... — В таком-то наряде? — злостно съязвил Парфён, — Иль ты жениться ещё намерен? Я, может, не знаю чего?.. Сон как рукой сняло; князь оглядел себя и от неловкости тут же весь залился румянцем. — Парфён! Тебе ли этого не знать! — вскрикнул он, торопливо расстёгивая пуговицы своей торжественной свадебной жилетки, — Я забыл давеча переодеться... я торопился, я... Сняв жилетку, князь бросил её на стул и потёр руками свои горящие от стыда щеки. Прошёл день от сорвавшейся свадьбы, а он по-прежнему носил этот глупый костюм жениха! Парфён хмыкнул, стремительным шагом обошёл комнату и, не зная будто, куда деться, устроился в конечном итоге на софе. Он вёл себя странно, и, казалось, был не в себе. Взгляд его метался из стороны в сторону, словно он неутомимо пытался что-то выискать в нумере князя. Лев Николаевич смотрел на него и ничего не понимал. — Небось не спал, ночью-то? — спросил Рогожин, как бы случайно обращаясь глазами к Мышкину, — Я, впрочем, тоже... Уснёшь тут... Подойди сюда, князь. Сядь ко мне, рядом, — он указал князю на софу; Мышкин неуверенно кивнул и безропотно занял указанное место, — Один ты здесь? — Один... — А Настасья где? Лев Николаевич нахмурился, не понимая вопроса. Мысль его работала плохо. — Настасья... с тобой убежала, Парфён... — нерешительно пробормотал он в ответ, хмурясь сильнее. — Убежала, — мрачно согласился Рогожин, — А потом убежала ещё раз. Только уже от меня. Князь вздрогнул и испуганно замотал головой, не веря Парфёну. В груди у него кольнуло. — Н-не понимаю... — Ты когда её последний раз видел? — Вчера... нет, вчера свадьба, значит... — бормотал князь, с трудом напрягая память, — За день до, вернее, это не днём было, а ночью, но не вчера... Вчера я её совсем не видал... Но Парфён, — он наклонился вдруг совсем близко к Рогожину, с тревогой заглядывая ему в глаза, так, чтоб Парфён не смог спрятать взгляда, — Мне ведь сказали, что она... что она с тобой... Парфён подозрительно сощурился, следя за голубыми глазами напротив; он не знал, может ли Мышкину верить. — Была со мной, — медленно проговорил он, как бы решая, откровенничать или всё-таки умолчать от князя правду. Подумав, решил быть честным: — Я её на железную дорогу привёз. А в Царском Селе она с железной дороги-то этой и спрыгнула... Вышла, на станции-то... Провела! Лев Николаевич вздрогнул. Сердце его словно рухнуло куда-то вниз. — Я, как заметил, поезд вот этими самыми руками, — Парфён показал князю свои ладони, — Думал остановить. Не дали, черти! Сказали до Петербурга ехать! Доехал, там взял лошадей и всю ночь, всю ночь, как оголтелый, её одну рыскал! Не нашёл, князь! Убежала! Провела Рогожина! — Ах, Парфён! — вскрикнул Лев Николаевич, в порыве чувств хватая его за руки, — В её состоянии это может, может быть! Не то чтобы князь обрадовался этой новости, но ему совершенно точно стало немного легче — огромный груз опасений и тревог упал с его плеч. Настасья сбежала и от Парфёна — значит, не нужны ей они оба, значит, можно им всем наконец угомониться и попробовать всё это безумие отпустить! — «Может быть!», — недовольно передразнил князя Рогожин, вырывая свои руки из его рук, — Ты мне вот что теперь растолкуй — почему я утром, князь, к тебе в Павловск заехал, а тебя там уже и след простыл? И никто ничего об этом не ведает, никто ничего не слышал и не знает! Что за тайна? На вокзале расспросил про тебя, сказали, что ты в Петербург первым поездом умчался; я на лошадях за тобой. Здесь долго искать не пришлось — как знал, что ты в этом-то самом трактире и остановишься! Полюбился он тебе, что ли?! — со злостью рявкнул Парфён, испугав тем самым князя, — Ну, так какого черта ты теперь здесь, а не в Павловске?! На кой сюда притащился с утра пораньше? За Настасьей, что ли?! Отвечай!! — Нет! Нет, Парфён, нет! — вскричал Мышкин, задыхаясь от волнения, — Я уезжаю сегодня! Насовсем уезжаю, Парфён! Я это придумал случайно, ночью, придумал и решил никому об этом не сообщать, потому и вышла здесь тайна! Тебе первому говорю открыто — я уезжаю, уезжаю насовсем, сегодня же вечером, в восемь! Рогожина его пылкость частично осадила — он знал, что князь не стал бы от него ничего скрывать. Не смог бы, даже если б и захотел. — Куда едешь? — угрюмо спросил он. — Обратно... обратно в Швейцарию! — Покажи билет. Лев Николаевич вскочил на ноги, отыскал билет в чемодане и предъявил его Парфёну. Рогожин изучал бумагу долго и внимательно. — Один едешь? — вновь спросил он, возвращая князю билет. Мышкин судорожно закивал головой. — Один, один! — Лечиться, что ли, будешь? Это хорошо... Это тебе надо... Ты, князь, сам не свой, — задумчиво пробормотал Рогожин, смотря Мышкину в лицо. Взгляд его был тяжёл и странен, и страшная, страшная усталость выражалась у него в глазах заместо всей его былой пылкости. — Ты, небось, вчера обозлился на меня очень, а? Когда тебе передали, что невеста твоя со мной... убежала... Ненавидеть ты меня должен, князь. Ненавидишь же, а? Мышкин вздохнул и устало потёр ладонями лицо, думая о том, что от таких вопросов скоро сойдет с ума. — Нет, нет!.. Я знал, что со свадьбой всё так и кончится, я... так и предчувствовал, Парфён. И я не злился. Ни на тебя, ни на Настасью не злился, слышишь? Они посидели несколько минут молча. У князя на душе было неспокойно, и какое-то странное чувство мучило его. Он очень хотел что-то сделать, но как будто бы всё не мог решить, что именно. — Пойду я, князь, — глухо сказал Рогожин, вставая. — Нет, постой, пожалуйста! Погоди минутку! Лев Николаевич вскочил на ноги и бросился к чемодану. Вытянув оттуда какую-то книгу, он вернулся к Рогожину и уверенно вложил книжку ему в руки. Парфён с удивлением заглянул князю в глаза; книгой этой оказалось Евангелие. — Ведь не увидимся больше! — ответил князь на его удивлённый взгляд, — Со мной эта книга была всю мою жизнь, с самого раннего детства. Ничего кроме неё о себе и не помню! А теперь хочу, чтобы она была твоей. Чтоб оберегала тебя, Парфён! Рогожин, опешив, попытался от подарка отказаться. — Лев Николаевич, брат... Этого, право, не надо... Зачем ты... — Я, Парфён, всё решил и хочу, чтоб книга эта была теперь у тебя. Возьми, возьми пожалуйста! Рогожин растерянно пожал плечами и спрятал свой подарок во внутренний карман сюртука. — Ну, брат, спасибо. Я... беречь её буду, обещаю тебе. Князь грустно улыбнулся, а потом, вдруг кое-что вспомнив, обратился к Рогожину с горячей просьбой: — Парфён, ты лучше пообещай мне, что Настасью не будешь искать! Отпусти её, брат! Отпусти совсем! Так больше продолжаться не может, ты знаешь это сам! Ей покой нужен, она... Боже... она так несчастна! Парфён недовольно скривил лицо и, не желая ничего отвечать, устремился к двери. — Не знаю, Лев Николаевич... Может и не буду. Мне, может, тоже покой не помешал бы... Ну, бывай! — он обернулся к князю и растерянно похлопал его по плечу, — Удачно добраться! У князя сердце застучало особенно сильно, и ему стало трудно дышать, и слёзы подступили к его глазам. Он думал о том, что они с Парфёном никогда уж больше не увидятся, и так тяжело ему было свыкнуться с этой мыслью! Сколько боли они принесли друг другу, сколько дурных поступков совершили и сколько неправильных слов сказали — казалось бы, прощайся да радуйся, что всё останется в прошлом. Но Лев Николаевич радости не чувствовал, и проститься с Парфёном ему с каждой минутой становилось лишь только труднее — так сильно он прикипел душой к этому странному человеку. Набравшись смелости, князь осторожно обхватил лицо Рогожина ладонями и прошептал, бледнея: — Прощай, Парфён! Прости меня за всё и... будь, пожалуйста, счастлив! Благословляю тебя! Дрожащими губами князь приложился к его правой щеке, потом к левой и потом опять к правой. Он, наверное, разрыдался бы, если б Рогожин ему ничего не ответил, но Парфён вдруг криво улыбнулся и сказал: — Даст Бог — свидимся ещё. Он ласково провёл ладонью по волосам князя и, бросив напоследок «Прости, что разбудил», скрылся за дверью.