печаль ваша в радость будет

Купе первого класса представляло из себя комнатку, разделённую надвое дверью-перегородкой по типу ширмы. Она была открыта; проходя на своё место, Лев Николаевич заглянул во вторую часть купе, но попутчика там не обнаружил. Это его порадовало — ему не хотелось бы сейчас ни с кем знакомиться: на любезности у него не было сил. Пассажир первого класса имел в распоряжении удобный диванчик с широкой спинкой и крепкий деревянный стол со стулом — всё, что требуется человеку для отдыха и работы. Князь убранству купе подивился, потому что первым классом он до этого никогда не путешествовал и даже не предполагал, насколько комфортной, оказывается, может быть поездка. Лев Николаевич сел на диван и невидящим взглядом уставился в окно; с каждой минутой ему становилось всё тоскливее — наступил бесповоротный момент прощания, и князь прощался с Россией, может быть, навсегда. Как много дала ему Родина, и как жестоко в конечном итоге она оставила его ни с чем! Ведь было же у него столько стремлений, столько надежд, а теперь нет всего этого — только бессилие, болезнь и бесконечные сожаления. Князь чувствовал себя человеком, отвергнутым своей собственной страной. Это было больно, но прожить это чувство ему было необходимо — оно хотя бы подкрепляло уверенность в решении уехать. Мышкин глубоко задумался и не заметил сначала, как дверь в купе приоткрылась; из плена мыслей его вдруг вырвал голос, которого он никак не ожидал уже больше услышать. Лев Николаевич вздрогнул и оборотился к двери; сердце его провалилось в пятки — в купе стремительно влетел Рогожин. — Где Настасья? — крикнул Парфён, безумно осматриваясь вокруг, — Говори, князь, куда её спрятал! Он заглянул за перегородку, бросил на диван какую-то сумку и обратился к князю глазами; они блестели страшным, безумным лихорадочным блеском. Мышкина его появление испугало так сильно, что он, силясь сказать хоть слово в ответ, весь затрясся от страха. Ужасающая мысль, как вспышка, пронеслась в его голове — «Неужели Парфён так мне и не поверил?». — Раздельно едете, что ли? — не унимался Рогожин, в безумном порыве продолжая искать Настасью Филипповну по углам, — Где она? Где?! Лев Николаевич, не контролируя себя, вскочил на ноги; его била крупная дрожь. — Я не знаю! Не знаю! — он, задыхаясь, в порыве отчаяния сбросил с дивана подушки и покрывало, затем стал открывать свои чемоданы и выбрасывать из них вещи, показывая Рогожину, что ничего и никого не прячет, — Проверь всё, всё! Посмотри везде, проверь здесь, видишь? Нет здесь Настасьи, я клянусь тебе, клянусь!! Парфён, остолбенев, пару секунд изумленно наблюдал за тем, как купе превращается в хаос, а затем кинулся к князю и крепко схватил его за руки. — Прекрати! Что ты делаешь? — процедил он сквозь зубы, рывком усаживая дрожащего Мышкина на диван, — Совсем спятил, что ли? Он, ругаясь, принялся собирать вещи с пола и укладывать их обратно в чемоданы. Князь обхватил себя за плечи и, ничего толком не понимая, смотрел сверху вниз на сосредоточенное лицо Парфёна; истерика его вскоре начала проходить, и он уже не дрожал так сильно. Убрав весь беспорядок, Рогожин тяжело вздохнул и сел на пол, у ног князя. Он тоже чувствовал, как после всплеска эмоций его начинало отпускать. Настасьи нигде не было, и, конечно, быть не могло. — Т-ты всё-таки мне не поверил! — сбиваясь, твердил Лев Николаевич, обреченно мотая головой. Рогожин, услыхав его голос, обернулся к нему лицом. Князь тут же впился взглядом в его глаза — они у Парфёна уже не сияли так страшно, как прежде. Потухли словно. — Не поверил. До этой самой секунды не верил. Парфён встал с пола, прошёл к дивану за перегородкой и сел напротив князя, желая держать с ним дистанцию. — И всё ещё, может быть, не верю. Мышкин застонал и схватился за голову руками. Ну что ему было делать? Как мог он Парфёну что-либо доказать? — Но я сказал тебе правду! — Да разве ты не понимаешь, как она выглядит, правда-то твоя? Настасья — от меня, а ты, князь, тут же в город, за билетом, и тайно! Вы, может, с самого начала именно об этом с ней и условились! Оттого спокойствие твоё, когда она из-под венца убежала! Оттого же и это твоё «Я на вас, Парфён, не злюсь»! Тьфу ты, чёрт! — Ах, всё не так, не так!! Ты сам себе это выдумал, и сам же в эту выдумку поверил! Я уезжаю, потому что я нездоров, потому, что я не могу так больше! Парфён выжидающе молчал, смиряя Мышкина недружелюбным взглядом, а потом вдруг вытянул из кармана конверт и, бросив краткое «Читай», протянул его князю. Лев Николаевич пробежался глазами по буквам. Письмо было от Настасьи. Она писала к Рогожину, писала о том, что всё решила и переезжает в другую страну, что искать её теперь уже нет смысла, что она хочет спасти себя и других. Просила простить и забыть и велела «кланяться в ноги Льву Николаевичу, если доведётся с ним ещё повстречаться». — Когда ты получил его? — спросил князь, поглаживая пальцами бумагу. Письмо принесло облегчение усталому от тревог сердцу, и князь верил, что если Настасья Филипповна наконец поняла, что ей действительно нужно, то всё у неё теперь обязательно будет хорошо. — Несколько часов назад. — Но... почему же ты... — Подумал, что она в Швейцарию переедет. С тобой вместе. Князь тяжело вздохнул и протянул письмо обратно. Говорить с Рогожиным становилось лишь труднее; Лев Николаевич чувствовал себя загнанным в угол. — О Швейцарии ты один из всех людей знаешь! Я... Господи, я же всё бросил... я бегу отсюда, как ты не понимаешь, Парфён? Бегу как трус, подло, тайно, спонтанно! Только посмотри на меня — разве похож я на человека, у которого могут быть теперь какие-то интриги?.. Я не в себе, Парфён! Я устал, я... так от всего этого устал! Лев Николаевич бросил взгляд в окно и только сейчас вдруг заметил, что поезд уже находился в движении. Он, ничего не понимая, повернулся к Рогожину; тот внимательно смотрел на него и молчал. — Парфён, как же так, ведь поезд уже идёт! — прошептал князь, ничего не понимая, — Посмотри! Ты не успел выйти до отправления! Рогожин заглянул в окно, безразлично пожал плечами и, вновь обратившись глазами к князю, вдруг выдал: — Я с тобой решил ехать... Позволишь? Лев Николаевич остолбенел; ему показалось сначала, что он понял Парфёна как-то неправильно. Он оглядел Рогожина потерянным взглядом, и, чтоб сказать в ответ хоть что-нибудь, пробормотал, теряясь: — Но как же... У тебя ведь... и поклажи с собой нет... Рогожин ухмыльнулся. — Я налегке спасаться еду. Из поклажи только этот мешок с парой рубашек да пачкой денег. Наскоро собирался. Не думал, брат, что всё так... обернётся. Князь, поражённый внезапной новостью, продолжал молчать. В глазах его читалось непонимание — как это так? Парфён, с ним, и в Швейцарию? «Вдруг он сейчас рассмеётся мне в лицо и выйдет на следующей станции? — подумалось ему, — А вдруг он... всё ещё не верит, что я без Настасьи еду?». — Ты, брат, не смотри на меня такими глазами. Я и сам не понимаю, что делается... — Рогожин прошёл к Мышкину, отодвинул стул от его рабочего стола и сел прямо напротив князя, так, что колени их соприкасались, — Я... горы хочу увидеть. Есть же в Швейцарии горы? — Есть, — прошептал Лев Николаевич. — Это славно... Я сначала-то как думал — если не найду здесь Настасьи, то из принципа поеду с тобой. Проверить, как там потом оно у вас получится, — Парфён злобно осклабился, — Но это днём было, в бреду... Сейчас верю, что ты без неё едешь. Слышишь? Верю тебе, князь. Дай-ка мне свою руку... Он протянул ладонь вперёд. Лев Николаевич осторожно вложил в неё свои холодные пальцы, Парфён сжал их и с благодарностью обхватил его ладонь двумя руками, хватаясь за неё крепче. Будто это могло ему помочь!.. — Понимаешь, ведь если... всё и впрямь кончено, если нам Настасью с тобой больше не видать, то... Что я такое буду без Настасьи?.. И что я такое без тебя буду, князь? У меня ведь кроме этого и жизни никакой не осталось, я ведь... Я... Нет, здесь оставаться не хочу, к черту всё! Я спасения души хочу, слышишь? — вскричал он, уже начиная закипать, — Я человеком остаться хочу! Ты понимаешь меня? Мне очень нужно, чтоб ты меня теперь понимал! Я рай на земле хочу видеть! И излечиться хочу, и прощения, и горы, горы!.. Горы хочу тоже, ведь я тоже устал, устал, как собака, я... — Тише, тише, — прошептал князь, успокаивая разбушевавшегося Рогожина, — Не волнуйся так, не кричи, я тебя понимаю, понимаю! Парфён, услыхав это, схватился за его руку ещё сильнее. — Ты, князь, только не злись на меня, только меня теперь не отвергай! Я знаю, что дурно это делаю, я... — он склонил голову и, хрипло засмеявшись, прикоснулся горячим лбом к пальцам Мышкина, — Куда такому, как я, за тобой? Знаю же, что нельзя, а бросаюсь, и без позволения даже, а так, от нервишек, в порыве чувства, хе-хе! Э, ч-черт! Мне помощь нужна, помощь! — прошипел он, а потом, вмиг будто успокоившись, поднял голову и спросил совершенно серьезно, — Послушай, доктор твой сумасшедших людей лечит? — Что? Шнейдер? Д-да, лечит... — Это хорошо. Хорошо... Парфён, забывшись, легко огладил пальцы Мышкина, потом вдруг бросил его руку и в растерянности побрёл во вторую часть купе. Он искал что-то в своей сумке, стоя к князю спиной; Лев Николаевич смотрел на его опущенные плечи и думал о вопросе, что он задал. Он был очень рассеян, и потому ему не сразу пришла в голову мысль о том, что Парфён неспроста решил узнать о докторе. Беспокойство пришло к нему с запозданием. — Парфён... зачем ты это сейчас у меня спросил? — А? — Рогожин, уже забыв свой вопрос, обернулся к князю, — Ничего, так... Любопытно стало... Отыскав что-то в сумке, он вернулся; в руках у него оказалась знакомая князю книга. — Возвращаю тебе твой священный документ, князь. Возьми. Мышкин удивился, взял Евангелие в руки, но соглашаться с Парфёном не захотел. — Не нужно возвращать. Это мой тебе подарок. — Э! Да ведь мы же не распрощались! Ты почему дарил — потому что думал, что больше не свидимся. А я с тобой теперь еду, князь. Так что книгу свою возьми! Она тебе нужна, ты её ценить умеешь. Князь всё ещё глядел не согласно. Рогожин вздохнул, сел на стул напротив него и, подумав, решил использовать последнее средство. — Ну, хочешь, будешь толковать мне её? Я сам ведь не стал бы читать, а если б и стал, то всё равно ничего бы не понял! А тебя слушать буду. Ты только возьми её себе, брат. Я сокровище это твоё отнимать у тебя не хочу. Князь огладил пальцами книгу и ничего не ответил. Он не совсем понимал, что происходит — слишком много сложных, противоречивых чувств обрушилось на него за последнее время. Поезд отправлялся в путь, за окном мелькали деревья, погружённые в вечернюю знойную дымку, а клубок из неразрешимых тягостей жизни всё тянулся за князем вслед. И почему он только думал, что стоит уехать, и всё тут же станет проще? Нет, одно бегство здесь не поможет. — Ты... действительно решил ехать со мной? — тихо спросил князь, наблюдая за присмиревшим Рогожиным, — Нет, только не подумай, что я против этого, я... просто хочу разобраться, Парфён. Так ты... едешь со мной? Бросив... всё? — Еду. — И не пожалеешь потом об этом? — Нет. А ты, князь? — Я не пожалею, — твёрдо заверил он, — Ты же знаешь, что я всегда за тебя, что я... помогу тебе, если ты этого желаешь, но... Уверен ли ты в своём решении? Не обозлишься ли потом, что я... это тебе позволил? Рогожин криво ухмыльнулся и, сдаваясь, признал: — Теперь уже не обозлюсь.