печаль ваша в радость будет

Вопреки ожиданиям князя, ничего особенно радостного так и не случилось. Доктор, который был к ним выслан, оказался человеком, принципиально отвергавшим любые языки, кроме немецкого. Лев Николаевич не смог с ним объясниться — его познаний в немецком оказалось недостаточно для того, чтобы вести длинную и основательную беседу о состоянии больного человека. Он понимал немца с трудом; Парфён, совсем не знающий языков, видел это и с каждой минутой становился только мрачнее. Доктор осматривал Рогожина в присутствии князя, сопровождая каждое своё действие комментариями. Он медленно ощупал ему голову, невольно вынуждая Парфёна шипеть и дёргаться от боли — так сильно у него стреляло в висках от его грубых прикосновений, потом поводил перед его глазами маятником, проверяя реакцию, потом стал показывать Парфёну какие-то цветные карточки... Рогожин ничего не понимал и иногда вскидывал на Мышкина вопросительный взгляд, мол, поясни, чего он тут такого рассказывает; Лев Николаевич в ответ на этот взгляд бледнел, приоткрывал рот, собираясь сказать что-то в своё оправдание, но потом робел и продолжал смиренно молчать. В конечном итоге доктор оставил им какие-то пилюли и какие-то отвары, и, совершенно не смущаясь того, что во всё время приёма буквально разговаривал сам с собой, взял деньги и спокойно ушёл. Лев Николаевич чувствовал себя виноватым — он так и не разобрался, как Парфёну нужно было принимать все эти лекарства. Всё было впустую. —М-мы... мы можем пригласить другого доктора... — пробормотал князь, бросая на сердитого Рогожина виноватые взгляды. Ему было так досадно, что он даже чувствовал, как к глазам его подступали слёзы. — Ну спасибо! Ещё одного такого я не вытерплю! — резко отозвался Рогожин, вставая, чтобы удалиться к себе в комнату. — Но я же хочу как лучше! — Ишь, благодетель нашёлся! И ведь сам-то, сам-то ты на ногах еле стоишь! Ты себе помоги сначала, прежде чем другим на помощь бросаться! Тьфу ты, Господи!.. Я к себе пойду, князь. Один хочу быть. — Но Парфён, как же... Лев Николаевич устремился за ним; Рогожин предупредил его строгим взглядом. — Дверь на замок закрою и тебя ни за что не впущу, понял? — сказал он грубо, но потом, заметив выражение глаз князя, тут же смягчился, — Ты отдыхай, Лев Николаевич. Отдыхай и обо мне не думай. Мне надобно быть теперь одному, иначе... — он задумался о чём-то, и, нахмурившись, так и не докончил своей мысли, — Ну, хватит с тебя... Отдыхай. Парфён скрылся за дверью, оставив Мышкина наедине с его переживаниями. Лев Николаевич долго ещё мучился чувством вины, но потом оно ушло, и заместо него в душе его наступило полное затишье. Он погрузился в свой внутренний мир настолько, что незаметно для себя впал в забвение. День этот потом полностью стёрся из его памяти — князь никак не мог вспомнить, что он тогда делал, что чувствовал, что говорил. Он проснулся утром следующего дня, не помня, как и когда лёг спать; разум его словно в какой-то момент погас, и заработал только теперь, спустя время. Князя, конечно, это очень взволновало. Он знал, что вполне мог вот так вот выпадать из реальности в периоды своей особенной нестабильности, и ему страшно было наконец осознать, что такой период уже для него настал. Но впереди был ещё один день в дороге, и князю пришлось взять себя в руки. Расклеиваться было нельзя. Им с Парфёном нужно было отправляться дальше. В поезде до Базеля Парфён на странные вопросы князя о вчерашнем дне отвечал неохотно и немногословно. — Вечером, кажется, пили чай в трактире... Потом ты устал и лёг спать, не помнишь, что ли? Я, впрочем, тоже мало что помню... У меня все дни в такую кашу смешались! Когда Лев Николаевич стал спрашивать Рогожина о его состоянии, то Парфён и вовсе перестал говорить — замолчал и отвернулся к окну. — Мне, князь, кажется, словно мы с тобой целую вечность в поезде едем... — пробормотал он вместо ответа на вопрос, — Словно не было ничего — ни Настасьи, ни ста тысяч, ни свадеб этих... И того самого... с ножом... тоже не было... Как будто мне всё это приснилось в горячечном сне, и я всё так же болен, и всё так же в поезде еду, и ты... всё так же напротив меня сидишь... Было ли это всё, князь? Не сон ли всё это, а?.. Лев Николаевич вздохнул и печально пожал плечами — он и сам уже не был уверен в том, что жизнь его действительно могла принять ту форму, которую она приняла тогда в Петербурге. Да разве мог он существовать всё это время в хаосе из интриг и скандалов? Разве это всё и впрямь было его жизнью? — Я не знаю, Парфён, — устало выдохнул он, окончательно запутавшись в своих мыслях, — У меня... тоже такое чувство, будто мы с тобой едем так уже целую вечность... Едем, и всё никак не доберёмся до конца, до истины, до счастья... Словно мы в никуда с тобой едем, и ничего, ничего нам с тобой не достичь... Парфён протянул князю руку и крепко ухватился за его ладонь; Лев Николаевич вздрогнул — прикосновение обожгло, как пламя. — Может ещё доберёмся, князь. Может ещё доберёмся... В Базель они прибыли ближе к вечеру и, взяв лошадей, прямо с вокзала направились в ту самую деревушку, где князь когда-то жил и лечился. Удивительно, но радости на швейцарской земле никто из них так и не почувствовал — Лев Николаевич устал и поэтому совсем даже и не заметил, что вернулся наконец в свою долгожданную Швейцарию; Парфён же, в отличие от него, был слишком возбуждён для того, чтобы отвлечься от потока лихорадочных мыслей и осознать, где он теперь находится. Его всё терзали странные, разнохарактерные вопросы, ежеминутно приходившие ему на ум, и всю дорогу он неустанно мучил ими князя. Лев Николаевич Парфёна не понимал — Рогожин говорил путано и спрашивал всё о какой-то неясной ерунде, так что спустя время князь и вовсе перестал его слушать. Он, впрочем, был уже не в состоянии хоть как-нибудь Парфёну помочь; все силы окончательно покинули его. Пока они тряслись в бричке, князь глядел по сторонам, но ничего кроме усталости не замечал и не чувствовал. Никакого чувства не зародилось в его душе ни при виде городских улиц, ни при виде красивых пейзажей; всё это было ему одинаково безразлично. Ничего из окружения князя не волновало, и лишь иногда только он оборачивался к Парфёну и долго смотрел на него, выискивая что-то в выражении его глаз. В Швейцарии, однако, дышать было гораздо легче. До деревушки доехали на закате. Вот тут-то сердце у князя забилось, как сумасшедшее, и такая радость вдруг овладела им, что он думал было соскочить с брички и бежать вперёд, не останавливаясь до тех пор, пока ему не удастся оббежать всю округу — он узнал, он всё это узнал! — Мы приехали, Парфён! — всё повторял он, дергая Рогожина за руки, — Теперь мы приехали! По-настоящему приехали, Господи! Рогожин от его волнения волновался тоже, и пытливо глядел вокруг, и бормотал без остановки что-то о горах и о странном цвете травы. Ему было страшно находить себя в этом незнакомом мире, но он также чувствовал огромное, невыразимое счастье оттого, что мир этот принадлежал Льву Николаевичу. «Да, наверное, именно здесь ему и должно быть, — подумал бы он, если б мысли его не были в страшном беспорядке, — А я... Я хочу вместе с ним!». Объездной дорогой они домчались до лечебницы Шнейдера за одно мгновение. Князь сначала расстроился, что кучер повёз их не по главным улочкам деревушки, но, подумав, мнение своё переменил — он, наверное, умер бы от счастья, если б они теперь поехали через деревню, минуя памятные места, встречая знакомые лица. Лечебницей оказался миловидный домик на окраине деревушки. На пороге стояли какие-то люди, которые, очевидно, заприметили бричку и вышли встречать гостей. Князь разглядел среди них Шнейдера и, уже не выдержав, одним энергичным прыжком соскочил вдруг с брички и поскорее устремился к нему навстречу. От необъяснимой, почти что божественной радости у него шумело в ушах, а сердце билось в его груди так сильно, что на бегу он едва успевал заглатывать воздух. Он был так сильно счастлив. Всё смешалось в его глазах в какое-то неописуемое, райское нечто — он смотрел и ничего не видел, но всё было прекрасно, и небо как будто бы рушилось на землю, и были слышны какие-то крики на фоне оглушающего, невыносимо громкого стука колёс брички где-то там за спиной. Среди голосов, кажется, был слышен голос Парфёна, и князь, кажется, любил весь мир в тот момент так, как никогда ранее ему ещё не удавалось. Это было всепоглощающее счастье, и за этим огромным счастьем меркнул весь белый свет. Ничто больше не имело значения. Князь не заметил, как у него вдруг подкосились ноги, он не понял того, что уже не бежит, а стремительно летит куда-то вниз, наоборот, в тот момент ему показалось, что душа его оторвалась от земли и вознеслась ввысь, прямо в рай. Последним, что Лев Николаевич запомнил, были белые фигуры ангелов, слетающих к нему с такого близкого и манящего небосклона. «Я умер... Я, наверное, умер...» — пронеслось у него в голове перед тем, как всё померкло и погрузилось в холодную и безучастную темноту.