печаль ваша в радость будет

Два месяца спустя

Лев Николаевич сидел в кресле на веранде миловидного домика и лениво перебирал утреннюю почту. Было уже около одиннадцати, и солнце, выглянувшее из-за синих горных хребтов, уже во всю светило по-августовски жарко, но князь всё ещё не чувствовал себя вполне проснувшимся — вчера ночью с ним случился кратковременный припадок, из-за которого он теперь чувствовал сонливость и лёгкую заторможенность мысли. Он, впрочем, подозревал, что сонливость его происходила скорее оттого, что Парфён позволил ему сегодня проспать непозволительно долго — всё-таки это был его первый припадок за последние две недели. Рогожин всё утро возился с детьми — они, стараясь не досаждать князю излишним шумом, дружно строили у дерева в саду какой-то шалаш. Лев Николаевич наблюдал за их игрой с тёплой улыбкой, но присоединиться к ним пока ещё не спешил — сегодня ему очень нравилось пребывать в состоянии ленивой безмятежности. Его друзья знали, что после припадков ему требуется время для того, чтобы прийти в себя, и относились с пониманием к его желанию уединиться. Почты сегодня обнаружилось достаточно — конверт от Шнейдера (князь попросил его составить список научных статей, с которыми ему нужно ознакомиться), две утренние газеты, записка Парфёну от какого-то проезжего купца и неизвестный, весьма потрёпанный конверт из... Америки?.. Князь наткнулся на него в самом конце стопки и очень ему удивился — на конверте не было написано точного обратного адреса, и имени отправителя не было тоже, но в графе «получатель» красовалось написанное незнакомой князю рукой «Льву Николаевичу Мышкину». Друзей по переписке у Мышкина было немного. Одна Вера Лебедева писала к нему с выверенной постоянностью, и её добрые, чуткие письма всегда отзывались приятным тёплом в сердце князя. Именно с её слов он узнал о том, что Аглая Ивановна вышла замуж за блестящего графа N. и теперь познавала высший свет, где все «натурально влюблены в неё и очень восхищаются историей её мученической любви, что в девичестве она испытала к какому-то идиоту, променявшему её на падшую женщину». Вера Лебедева, конечно, передала князю эти народные молвы вкупе с сердечными извинениями и ласковыми словами поддержки, но Лев Николаевич искренне был рад, что честь Аглаи Ивановны от его гнусного поступка не пострадала, и клеймо «какого-то идиота» его вполне устраивало. Лишь бы Аглая Ивановна теперь была счастлива... Один раз князю приходилось получить письмо и от Лебедева — тот просил выслать ему довольно крупную сумму денег. Лев Николаевич выслал её без задней мысли и поступком этим очень серьезно рассердил Парфёна, так что они с ним даже повздорили тогда из-за этого. Коля посылал ему странные весточки, которые иногда были составлены совершенно по-детски, а иногда походили на рассказы или даже научные статьи. Князь такими умными письмами впечатлялся особенно сильно и всегда с большой гордостью зачитывал их Парфёну. Ганя Иволгин тоже один раз написал к нему, чтобы справиться о его здоровье. От любопытства или исходя из своей вечной расчётливости — этого князь не знал, но ему всё равно было весьма приятно получить от Гани его формальную записку, которая хоть и была составлена кратко и сухо, но имела для князя большое значение. К Лизавете Прокофьевне князь тоже отправил как-то письмо со своими горячими извинениями, но ответа от неё он так никогда и не получил... В общем, новый адрес его был известен немногим лицам, и он не представлял, кто и зачем мог теперь писать к нему из далекой Америки. Случай этот был странным и очень волнующим. Князь покрутил конверт в руках и бросил растерянный взгляд на Парфёна — тот помогал ребятам закреплять крышу их сооружения и был занят. Лев Николаевич хотел было встать и устремиться к нему, чтоб поделиться с ним своей чуднóй находкой, но какое-то странное, подозрительное чувство сомнения удержало его, и, подумав, он всё-таки решил распечатать письмо в одиночестве. Предчувствие не обмануло его — в конверте обнаружилась записка, начертанная рукой Настасьи Филипповны. Сердце у Мышкина остановилось и рухнуло вниз тяжелым камнем; он узнал бы этот почерк даже спустя годы... «Здравствуй, Лев Николаевич. Сразу прошу тебя — прости мне это письмо так, как простил мне всё другое. Знаю, что не должна была посылать его вовсе, но... Мне необходимо было написать к тебе, князь. Мне необходимо было в последний раз с тобой попрощаться. Я теперь в Америке. В жизни моей грядут большие перемены, и сердце моё впервые полностью им открыто. Я их не боюсь, Лев Николаевич. Я ничего больше не боюсь. Знаю, что захочешь отослать мне обратное письмо — так предупреждаю, что делать этого вовсе не нужно. Точного адреса я больше не имею, так как сама не ведаю, где буду завтра. Много обо мне не думай, Лев Николаевич. Вспоминай, если сможешь, только хорошее, и... Пожалуйста, князь, молись за меня. Хотя бы иногда... Узнала, что вы с Рогожиным теперь в Швейцарии. Вместе спасаетесь, стало быть?.. Вот уж не думала, князь, что он за тобой пойдёт, да вот оно как получилось. Значит, одну душу из мрака ты всё-таки вытянул, а одна душа — это уже хорошо, Лев Николаевич. Это уже большое дело. Ну, спасайтесь же... Помоги вам Господь. Я спасаюсь тоже, только сама. Ты же веришь, что я спасаюсь?.. Верь в меня, князь. И прости меня за всё.

P. S. Ему письмо ни за что не показывай — это я тебе запрещаю».

Лев Николаевич долго смотрел на эту короткую записку, не поднимая головы. Душа его и радовалась и грустила, но грусть эта была пережитком прошлого, а потому была щадящей, светлой. Настасье он желал только счастья. И он верил в неё. Верил так, как никто другой. — Лев Николаевич, душа моя! — раздался голос Рогожина из сада; он теперь обыкновенно звал князя всякими ласковыми именами, — Не загрустил ты там один одинёшенек, а, радость? Айда к нам! Мышкин поднял голову — оказалось, что грандиозная постройка, над которой дети трудились всё утро, почти что была готова. Князь коротко улыбнулся, сложил письмо вдвое и уже готов был направиться в сад, но одна серьёзная мысль вдруг задержала его. У них с Рогожиным теперь не было друг от друга секретов, но как же он мог сказать Парфёну о письме, когда Настасья Филипповна запретила ему это?.. Лев Николаевич встал и в растерянности обошёл веранду кругом. «Что же мне делать? — думал он, нервно дёргая в руках записку Настасьи, — Как же мне должно теперь поступить? Я не могу от него ничего скрывать...». Князь понимал, почему о письме лучше будет умолчать — рана Парфёна ещё была очень свежа. Любое напоминание о прошлой жизни приносило ему нестерпимую боль, так что о прошедшем они говорили редко, и разговоры эти обыкновенно оканчивались у них раскаяниями и слезами, что хоть и приносило душам их желанное облегчение, но, конечно, было весьма и весьма болезненно. Но князя останавливало не это — он попросту не был уверен в том, что Рогожин, прочтя письмо, не бросится сломя голову в Америку... Он хоть и выдержал два месяца воспаления в мозгу, но полностью здоровым пока ещё не был — в разуме его ещё бродили отголоски всяких тёмных и опасных вещей, которые, к несчастью, вполне могли при случае воспалиться... К письму от Настасьи Парфён совершенно точно не был пока готов, а Лев Николаевич желал ему одного только блага — поэтому он вздохнул, убрал бумагу во внутренний карман сюртука и рассудил, что расскажет об этом письме чуть позже, когда наверняка уже убедится в том, что оно не сможет Парфёну никак навредить — а это, князь понимал и чувствовал, произойдёт уже очень и очень скоро. — Лев Николаевич! Ну зачем ты там бродишь кругами, а? Заблудился ты, что ли? Князь улыбнулся нетерпеливому возгласу Парфёна, кивнул в подтверждение своей мысли и резво сбежал со ступеней веранды в сад, радуясь тому, что дети сейчас завлекут его в свой веселый и интересный мир игры. — Иду! Я уже иду! Он знал, что один маленький секрет Парфён непременно ему простит.