Новое чувство Бена Хэнскома

Твои волосы — зимний огонь. Это было начало осени, и запоздавшая августовская жара, пришедшая в сентябре, пахла переспелыми яблоками и дорожной пылью. Бен молча ждал начала урока с неясным томлением, поглядывая на пустующее место у окна. Новенькая ручка с тонким стержнем словно сама по себе выводила на полях тетради анаграммы из букв «Б» и «Х» и пока что неизвестно откуда взявшуюся «М». Звонок отгремел эхом по школьным коридорам, Салли прекратила шепотом рассказывать Грете новости, Бен бросил ещё один взгляд на пустое место в соседнем ряду. — Простите, миссис Дуглас. Беверли Марш вошла в классную комнату запыхавшаяся, с лихорадочным румянцем на щеках, и теплое оранжевое солнце упало на её молочно-белую кожу и светло-рыжие волосы сквозь оконное стекло, сделав её похожей на пламя, и сердце Бена в тот же момент вспыхнуло, как стог сена, к которому поднесли спичку. Он влюбился, и это чувство навсегда завладело им. *** Тлеющие красные угольки в январе. Одним зимним вечером, накануне дня Благодарения, Бен Хэнском сидел на сеансе в кино. Сам не знал, что его туда привело, просто проезжал мимо и внезапно до одури захотелось посмотреть какой-нибудь фильм, желательно с самым незамысловатым сюжетом, отпустив рабочие мысли на пару часов куда подальше. Купил билет на кассе на самый последний сеанс, взял себе место на дальнем ряду в центре и, поразмыслив, стакан колы и ведерко соленого попкорна. Почти как в детстве, когда с друзьями ходили на старые фильмы ужасов. Он попытался вспомнить с кем же ходил, но в памяти не обнаружилось ни их лиц, ни имен, только чувство щемящего восторга и неверия, и замирания сердца от близости к чему-то. Или, может, к кому-то. То самое странное чувство Бен Хэнском испытал, когда на экране появилась актриса с светло-рыжими волосами. Он едва запомнил сюжет, зато почувствовал как забилось его сердце, и жадно смотрел на женщину, которая смеялась, курила, кричала и казалась знакомой, до рези в сердце, до странной для него, глубоко взрослого мужчины, почти детской тоски. Смотрел, и ему грезилась пожелтевшая от зноя трава, запах застоялой воды, и рыжая девушка с сигаретой в руке, которая протягивала к нему ладонь, гладила по щеке, и звали её… Звали её… На афише Бен прочитал имя — Одра Филиппс, и имя не вызвало у него никаких эмоций. Домой ехал в глубокой задумчивости, даже подумывал заглянуть в любимый бар и найти себе компаньонку на остаток ночи, чтобы не было так пусто. Если б кто-то его спросил: «Бен Хэнском, тебе одиноко?», он уже бы не нашелся что ответить. В детстве одиночество было его сутью, неотъемлемой постоянной, но сейчас он помнил, у него ведь были друзья, пусть оставшиеся где-то на задворках памяти неясным фантомом былой крепкой дружбы, но его суть они изменили, как ему кажется, навсегда. И теперь он чувствовал себя слепцом, единожды увидевшим свет жизни, и больше не знал, как вернуться ли во тьму блаженного неведенья. Имена, которые он не мог вспомнить, и люди, которых он не хотел забывать, теперь словно следовали за ним, как тени прошлого, как мелодия из сна, которую невозможно воспроизвести, проснувшись. Передумав заезжать в бар, Бен доехал до дома и, зайдя к себе, немедля достал бутылку виски, плеснул на два пальца в бокал и долил холодной воды, залпом выпил. Странные чувства отпустили, хоть и ненадолго. Достаточно, чтобы успеть лечь в кровать и отрубиться. Он уснул, и снилось летнее солнце, запах травы, сухой земли. Разноголосый смех, золотистый браслет на лодыжке пускает солнечных зайчиков ему в глаза, кто-то очень близкий держит руки у него на плечах, а ему снова тринадцать и… *** Моё сердце сгорает. Бен Хэнском проснулся. Очнулся, как от затяжного кошмара, чтобы обнаружить себя в огромном номере с видом на побережье. Дерри остался далеко позади, как и всё, произошедшее в коллекторе. Долгий мутный кошмар наконец рассеялся, а рядом с ним спала Беверли Марш, а они вдвоем — в своем начале пути в Небраску. Чувство, что терзало его долгие годы, наконец обрело плоть и кровь, лица и имена. Все вернулось туда, где и должно было быть, но что будет теперь. Он не мыслил себя без любви к Беверли Марш, он втюрился в неё, влюбился ещё в школе, и каждый раз, когда по радио играли романтические композиции, он думал о ней, но сейчас морок отступил, и вместе с прохладцей утреннего воздуха к Бену пришло простое пугающее осознание: в постели с ним лежала уже не та девочка, которую он знал несколько летних месяцев. От безмятежности детской влюбленности не осталось и следа, как и иллюзий чувств; всё растаяло, как рутбирная ириска под языком, и, подумав об этом, Бен ощутил тот фантомный вкус дешевых сладостей с горьким послевкусием; «будешь и дальше так есть, Беверли Марш никогда на тебя не посмотрит». Когда-то он думал, что ничего лучше у него не будет, и посмотрите-ка где он? И с кем? А Беверли, теперь уже не Марш, Роган, мирно спала, отвернув от него лицо в подушку. Бен, подложив локоть под голову, смотрел на молочно-белую спину, перехваченную бежевым поясом бюстгальтера, на трогательные завитки волос у основания шеи и сбившуюся цепочку, захлестом легшую в ямку на плече, на бледные веснушки на плечах. И не знал, как выразить всё то новое, что он чувствовал теперь. Бен услышал вздох. Беверли пошевелилась. Проснулась. Повернулась к нему, зеркально подкладывая руку под голову. Темно-рыжие волосы колечками упали ей на лицо. Её выражение глаз, когда она увидела Бена, — в них тоже не сразу отобразилось понимание. — Привет, — Бен не пошевелился, глядя, как настороженность в её взгляде сменяет понимание, а потом спокойствие. Может ей тоже потребовалось время, чтобы вспомнить, как они здесь оказались? — Привет, — Бев улыбнулась, а потом потянулась, чтобы он поцеловал её, и Бен целомудренно прижался ртом к уголку её рта, а она обняла его за шею так крепко, словно он — якорь, отделяющий сон от реальности. Когда Бен отстранился, то впервые открыто посмотрел в лицо Беверли и знал, что она делает сейчас то же. Он знал как сильно изменился за эти двадцать семь лет, но ему нужно было понять, что он чувствует к этой новой женщине. Он смотрел в её уставшие глаза, рассматривал едва заметные гусиные лапки и морщины у губ, мелкие ссадины на лбу и синяк на скуле. Такая незнакомая и такая потрясающая женщина, в которой наверное ещё так много от той девочки, что он знал, что он так беззаветно любил. Что у них впереди? Эйфория от разрушения Дерри выветрилась, и вот, они оба, взрослые и пустые, куда идти дальше. Будет ли Беверли оплакивать Тома Рогана? Вспомнят ли они про Эдди, навестят ли его могилу? Запомнят ли они хоть что-то из сегодняшней кошмарной ночи? Бен не знал, лишь смотрел в её лицо и хотел знать, что заставляет её плакать, что — смеяться. Он так много хотел узнать об этой новой Бев. Хотел узнать, как будут пахнуть её волосы в дождь. Хотел знать, какие сигареты курит эта Беверли и какими будут её губы сразу после на вкус. Что она ест на завтрак. Как ругается, когда машина застревает в кювете. Какое любимое вино. Чем пахнет её дыхание по утрам, какой любит кофе и сколько льет в него сливок. Хотел смотреть, как Бев читает газету и мажет бейгл сливочным маслом, ругая нерадивых коллег. — Позавтракаем? — Да, — просто ответила Бев и снова обняла, прижимаясь к нему всем своим телом. Даже если они выйдут из этого отеля и разъедутся в разные стороны навсегда, Бен запомнит это утро, хотя почему-то показалось, что у них впереди ещё сотни таких пробуждений, ленивых и тягучих, в неге и… любви? Когда они узнают друг друга. Снова. И снова. Бен отвернулся к окну и улыбнулся; льющееся в окна утреннее солнце пахло августовскими переспелыми яблоками.