Леворукий носит Alva

Едва сдержав злые слезы, Ричард вылетел из кабинета начальника и, минуя свой рабочий стол, бросился вон в коридор. — Куда это ты? — едко прилетело в спину от Валентина, который тут же сменил тон, сняв трубку зазвонившего телефона. — Офис Рокэ Алва. Наспех умывшись в уборной, Ричард направился к единственному человеку во всей редакции, который, будучи довольно циничным, как и все работники моды, все же оставался к нему приветлив. — Он ненавидит меня, Хуан! — простонал Ричард, заходя в кабинет креативного директора журнала. — И это моя проблема, потому что... — Хуан оторвался на мгновение от правки главного разворота. — Ах, подожди. Вообще не моя проблема. — Я не понимаю, что я делаю не так! — тем не менее продолжил Ричард. — Я не сплю, не ем, работаю сутки напролет, подрываюсь среди ночи, потому что ему скучно пить вино одному! Если я делаю что-то хорошо, то он этого не замечает, а если плохо, то он просто... — он прервал свою тираду, подбирая эпитет, исключая "потомка Леворукого" и "мерзавца", — он просто беспощаден! — Так уволься, — пожал плечами Хуан. — Что? — пыл Ричарда тотчас же охладел. — Уволься, — повторил Хуан. — Я найду мальчишку на твою должность за пять минут. Такого, который действительно хочет работать. — Я не буду увольняться! Это несправедливо! — всплеснул руками Ричард. — Я всего лишь хочу каплю признательности или хотя бы элементарного уважения за то, что так стараюсь, убиваясь на этой кошкиной работе. — Рико, — Хуан все же отложил разворот. — Будь с собой честным. Ты даже не пытаешься стараться. Ты хнычешь и жалобишься! Ричард открыл рот, но не вымолвил ни слова, задохнувшись возмущением. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — спросил Хуан. — "Бедняжечка, монсеньор к тебе придирается. Бедный Рико, как же тебе не везет"? Очнись! Он делает свою работу и делает ее хорошо. И тебе следовало бы у него поучиться! — казалось, Хуан по-настоящему рассердился. — Ты работаешь в месте, где лучшие художники этого Круга — Ракан, фок Фельсенбург, Альмейда… да и дед самого монсеньора, основатель дома “Alva”, в конце концов, — создавали и создают шедевры творческой мысли... То, что они делают, — больше чем искусство, потому что оно определяет жизнь. Не твою, конечно, — он фыркнул. — Но многих людей — да! — взяв со стола прошлый выпуск, он швырнул его Ричарду. — Ты думаешь, это просто журнал? Это горящий маяк... например, для юноши, который жил с шестью братьями и врал родителям, что убегает играть в футбол, а сам посещал уроки кройки и шитья и читал с фонариком этот самый журнал под одеялом. Притихший Ричард осторожно погладил корешок выпуска. — Ты не представляешь, какие истории творились в этих стенах, и хуже всего то, что тебя это и не заботит, потому что ты получил эту должность по прихоти то ли Создателя, то ли монсеньора, что, как по мне, все одно. И вот ты стоишь и не понимаешь, почему он не целует тебя в лоб и не дает в конце рабочего дня звездочку, которую ты бы вклеил в тетрадку, как первоклашка, — Хуан устало сел в кресло. — Очнитесь, дор Рикардо. Ричард закусил губу, обдумывая его слова, и согласился. — Ладно, я косячу. — Мгм, — кивнул Хуан. — Но я не специально! Если бы я только знал, что... — тут его озарило. — Хуан... Хуан! — Нет, — строго ответил Хуан. — Пожалуйста! — умоляюще посмотрел на него Ричард, и тот не смог отказаться. Спустя пятнадцать минут и две чашки шадди они вошли в самое большое помещение во всей редакции. Справа и слева шли рядами стойки с невероятным количеством ультрамодной одежды. — Не представляю, что могу подобрать тебе, — Хуан придирчиво его оглядел. — Такие широкие плечи... Хуан пробежал рукой по вешалкам и вручил Ричарду багряное нечто. — Пончо? — округлил он глаза. — Бери то, что даю, — цокнул Хуан. — И еще вот это от молодого Савиньяка... — теперь в руках Ричарда оказался тончайшей ткани узкий черный костюм. — И... обувь... подчеркнем щиколотки! Элегантные лоферы, изящные джодпуры... Ричард тут же представил, какие мозоли ему обеспечены. Следующим Хуан прикинул к нему насыщенного синего цвета пальто. — Этот оттенок тебя определенно не портит. Размер должен подойти. Я надеюсь. И... — он обернулся, рассматривая стойки. — Капуль-Гизайль... тебе необходимы сорочки от их дома! И поторапливайся! Нам нужно в отдел красоты. Кошки знают, сколько будут приводить в порядок твои вихры. Ричард понуро вздохнул и поплелся следом.

***

— Прекрасно выглядишь, — шепнул Рокэ, протягивая Ричарду бокал с "Вдовьими слезами". — Но твоя прическа мне совершенно не нравится. Резким движением он встрепал идеально уложенные русые волосы своего личного помощника и довольно улыбнулся. Ричард лишь фыркнул в бокал. С момента преображения при помощи Хуана прошло почти два года. Ричард тогда и вправду начал работать по-настоящему и преуспел настолько, что Рокэ наконец это заметил. Со всеми вытекающими последствиями в виде совместных ужинов, а позднее и постели. К ним, стоявшим у усыпанного блестками подиума, подошел Квентин Дорак, главный редактор “Талигойских хроник”, куда Ричард когда-то так жаждал попасть на работу. — Поздравляю, Рокэ. Восхитительное шоу, — сказал он. — Вы превзошли самого себя. Рокэ отсалютовал ему бокалом и криво улыбнулся. — О, устроителем был Ричард. Я лишь недовольно ворчал время от времени. Дорак перевел взгляд на Ричарда. — Тогда поздравляю и вас. Кстати, если бы я не считал Росио практически своим сыном, обязательно бы переманил вас к себе. Последний ваш пост наделал политического шума, — хмыкнул он. — Хотя мне невдомек, как вы успеваете вести успешный блог и продолжать работать на это исчадие Заката. — Оставьте свои проповеди, отче, — беззлобливо поморщился Рокэ. — Вы ведь так и не надели рясу. Дорак рассмеялся и покинул их. Рокэ вновь приблизился к Ричарду, с плутовской улыбкой смотря на него. — Как думаешь, мне следовало сказать, что все потому, что ты больше не вынужден ехать через всю Олларию, чтобы, налив вина, выдать отповедь о том, какой я отвратительный начальник? Ведь достаточно просто оторвать голову от подушки... — Не льстите себе, монсеньор, вы и как партнер не очень, — серьезным тоном парировал Ричард и потянулся к нему за поцелуем. Рокэ приник к его губам, а после сказал: — Юноша, вы все еще неподражаемы в своей наглости, и я вас за это обожаю.