В моих глазах

      — Ты хорош, — уголок рта Тасянь-Цзюня слегка кривится, кольца на сжатых пальцах впиваются в кожу Чу Ваньнина, когда он стискивает ладонь на его горле и прижимает к стене. Тасянь-Цзюнь смотрит теми же мертвыми глазами, которые Чу Ваньнин видел много раз прежде, темными и пустыми. Мысли Чу Ваньнина возвращаются к Тасянь-Цзюню, который готовил ему ужин несколько ночей назад: какими теплыми и яркими тогда были его глаза; ничего общего с этой бездушной пустотой. — Недостаточно хорош.       — Убьешь меня? — умудряется хрипло выдавить Чу Ваньнин, и рот Тасянь-Цзюня медленно изгибается в усмешке, а рука сильнее сжимает горло, перекрывая воздух. Чу Ваньнин проклинает себя за то, что ослабил бдительность: его оружие находится на другом конце комнаты. Его вина, что он в таком положении. В любом случае, ему не суждено вернуться к капитану, он потерпел такое жалкое поражение. Чу Ваньнин закрывает глаза и ждет того — он знает — что должно произойти. Он уже видел это выражение в глазах Тасянь-Цзюня раньше. Так он смотрит сразу перед тем, как забрать чью-то жизнь.       Пауза, а затем:       — Я должен.       Глаза закрыты, и шелковистый голос Тасянь-Цзюня окутывает Чу Ваньнина словно дым, просачиваясь в его поры, проникая под кожу, в вены, будто яд. Как наркотик, который туманит и ослабляет разум. Ему следовало уйти давным-давно. Почему он не сделал этого? Почему не ушел?       — Но не стану.       Ресницы Чу Ваньнина дрожат, когда он медленно открывает глаза, лишь затем, чтобы столкнуться с еще более устрашающим выражением лица, исказившившегося до неузнаваемости.       Чу Ваньнин видел его прямо перед тем, как тот убивал, и сразу после, видел его вне себя от гнева, швыряющим мебель через всю комнату в слепой ярости, видел его опьяненным властью и кипящим от маниакальной энергии. Но никогда раньше он не видел его таким.       — Нет, — говорит Тасянь-Цзюнь неторопливо. — Думаю, вместо этого я убью твоего маленького напарника. Наньгун Сы, верно? Мои ребята сейчас как раз возле его квартиры, ждут приказа.       — Не делай...       — Ш-ш-ш, — усмехается Тасянь-Цзюнь, прижимая палец к губам Чу Ваньнина. — Не волнуйся, они его не тронут.       Глаза Чу Ваньнина снова закрываются, а плечи опускаются от облегчения.       — Ведь они должны вернуть его сюда, ко мне, — голос вновь меняется, становится густым и болезненно-сладким, как мед, и Тасянь-Цзюнь наклоняется, чтобы закончить в ухо Чу Ваньнина: — Ты увидишь, как он умрет, мой дорогой Ваньнин.       Чу Ваньнин начинает дрожать всем телом, адреналин, выбросившийся от страха, наконец, настигает его. Ему легко смириться с собственной смертью, но Наньгун Сы не должен потерять жизнь из-за его провала! Паника стискивает его ребра: острая, выкручивающая и удушающая. Он должен сделать что-то. Должно быть что-то, что он может использовать, чтобы поторговаться. Должен быть способ убедить Тасянь-Цзюня оставить Наньгун Сы в покое и убить вместо него Чу Ваньнина. Что угодно.       Смех Тасянь-Цзюня вырывается наружу, стоит ему увидеть панику на лице Чу Ваньнина, и он отчаянно выпаливает:       — Мо Жань, прошу.       Использование настоящего имени, кажется, застает его врасплох. Чу Ваньнин видит перемену в глазах Тасянь-Цзюня как только слова слетают с губ, но это длится всего мгновение, прежде чем его рука снова обхватывает горло Чу Ваньнина. На этот раз он толкает его на колени и достает пистолет.       — Или, быть может, просто убью вас обоих, — усмехается он. — Пусть этот сопляк взглянет на то, какое ты жалкое подобие полицейского, прежде чем я всажу пулю и ему в мозг.       — Мо Жань, — слабо говорит Ваньнин, уставившись в пол: он не в силах смотреть на него из-за того, что собирается сказать дальше: — Все, что захочешь, я все сделаю. Просто оставь Наньгун Сы в покое.       Тасянь-Цзюнь смеется над ним.       — Да что ты вообще можешь предложить? Мне отвратителен ты и тот самодовольный тип людей, к которому ты принадлежишь. Считаете, что вы лучше всех. Ведь ты решил, что можешь обмануть меня. Что ж, Чу Ваньнин, я знал кто ты такой с первой недели твоей работы на меня. Я думал...       Чу Ваньнин осмеливается украдкой взглянуть на Мо Жаня сквозь ресницы, и видит, как тот смотрит вдаль, с лицом, искаженным горькой ненавистью.       — Неважно. Ты потерпел неудачу, Чу Ваньнин. Думал, что лучше меня, а теперь, посмотри-ка, умоляешь, стоя на коленях. Жалкий, — Тасянь-Цзюнь снова смеется и смотрит на него сверху вниз. Смех его медленно затихает, а рот кривится в ухмылке. — На самом деле...       Чу Ваньнин застывает на месте, когда Тасянь-Цзюнь прижимает дуло пистолета к его подбородку, приподняв лицо так, чтобы видеть его.       — Скажи еще раз, — говорит Тасянь-Цзюнь. — На что пойдешь, чтобы убедить меня оставить твоего напарника в живых?       Чу Ваньнин сухо сглатывает, внутри него кипят стыд и отвращение. Он жаждет, чтобы Тасянь-Цзюнь просто нажал на спусковой крючок и избавил его от этих страданий раз и навсегда. Вместо этого он моргает, глядя на него.       — На что угодно, — говорит он холодно. — Все, что захочешь. До тех пор, пока ты не причинишь ему вреда.       Тасянь-Цзюнь смотрит на него сверху вниз с непроницаемым выражением на лице, слегка склонив голову набок, а затем улыбается.       — Соси мой член.       Стыд охватывает Чу Ваньнина, как бушующий лесной пожар, его лицо и уши горят, и он отводит взгляд. Но его челюсть крепко сжимают пальцы Тасянь-Цзюня, а лицо разворачивают вверх, и Тасянь-Цзюнь приставляет пистолет к его виску.       — Ты сказал «что угодно», Ваньнин, — мурлычет он, и глаза его сверкают садистским восторгом. — Если хочешь, чтобы твой тупой пес-напарник увидел завтрашний день, открывай свой хорошенький ротик и принимайся за работу.       — Мо Жань, пожалуйста... — начинает Чу Ваньнин и замирает, почувствовав, как металлический ствол пистолета сильнее впивается ему в кожу.       — Я убью его, — уверяет его Тасянь-Цзюнь непоколебимым голосом. — У тебя есть тридцать секунд на раздумья, Чу Ваньнин. Я отдаю приказ убить мальчишку, — Чу Ваньнин вздрагивает, когда слышит металлический звук взводимого курка. — Или ты, словно шлюха, сосешь мой член. Выбор за тобой.       Чу Ваньнин чувствует такую сильную волну тошноты, что его почти парализует. Ему кажется, что он наблюдает за собой со стороны, когда поднимает дрожащую руку и начинает расстегивать ремень на талии Тасянь-Цзюня. Смех над ним звучит искаженно и доносится словно издалека.       — Чу Ваньнин, — слышит он его слова. — Я всегда знал, что ты шлюха.       К виску прижато дуло пистолета, а пальцы стиснуты на члене Тасянь-Цзюня. Чу Ваньнин закрывает глаза и обхватывает его губами, а затем берет в рот.       Влага стекает из уголков его глаз, и он может только молиться, чтобы Тасянь-Цзюнь не заметил. Он молится, чтобы это были просто пустые слова, призванные опозорить и унизить его, и на самом деле тот не знает, что — какое бесстыдство — Чу Ваньнин думал о нем раньше. Никогда не хотел признаваться самому себе, но сейчас, стоя на коленях с членом, наполняющим рот, слишком трудно игнорировать правду. Все, о чем он может думать — это то, каким глупым, каким неосторожным, отвратительным и бесстыдным он был, представляя... представляя что-то подобное с безжалостным кровожадным преступником, о котором он должен был собирать информацию, чтобы засадить в тюрьму, где тому самое место.       Что же случилось, когда же Чу Ваньнин стал настолько испорченным, бесполезным, таким заблуждающимся, что счел это приемлемым? Он не знает. Может, той ночью на лодке Мо Жаня, наблюдая, как садится солнце. Может, тем вечером, когда тот приготовил ужин только для них двоих. Мо Жань выглядел таким счастливым и довольным с закатанными рукавами, работая на кухне. Или, может быть, это было в ту ночь, когда Чу Ваньнин поймал пулю. Брови Мо Жаня хмурились, пока он дезинфицировал рану и зашивал его. Он действительно не знает, знает только, что ничего из этого никогда не должно было случиться.       К несчастью, случилось. Он увидел проблески Мо Жаня под устрашающим образом Тасянь-Цзюня. Он узнал его поближе и подумал...       Он не уверен, о чем именно подумал. Что мог бы достучаться до него? Помочь ему? Изменить его? И что, по его мнению, должно было произойти после этого? Тасянь-Цзюнь был преступником. Чу Ваньнин не мог стереть это только потому, что у него развилась какая-то неразумная привязанность.       — Тебе здесь самое место, Ваньнин, — рычит Тасянь-Цзюнь над ним. — Стой на коленях для меня, вместо того, чтобы носить значок.       Чу Ваньнин зажмуривается, его пальцы стиснуты в кулаки от того, как отчаянно он пытается уйти в себя. Он не хочет думать об этом, вообще не хочет думать. Он просто хочет поскорее с этим покончить. Чтобы убедиться, что Наньгун Сы в безопасности. Только это важно.       — У тебя получалось, знаешь? Притворяться. Но ты же сейчас не притворяешься? Как давно ты хотел встать передо мной на колени, Чу Ваньнин?       Чу Ваньнин старается не слушать его, и это заставляет сильнее сосредоточиться на тяжести члена Мо Жаня во рту, на соленом и слегка горьковатом вкусе предсемени, капающем на его язык — который ему нравится немного больше, чем следовало бы — на изгибе и жаре во рту, совершенно заполнившим его, хотя он вобрал только половину. Он такой большой, что, когда Чу Ваньнин пытается взять глубже, член Мо Жаня упирается ему в глотку, и срабатывает рвотный рефлекс, который вынуждает его отпрянуть, задыхаясь и кашляя.       Но Тасянь-Цзюнь просто запускает свободную руку ему в волосы, тянет обратно и снова проталкивает член в рот, в то время как дуло пистолета все сильнее вдавливается ему в висок.       — Разве я сказал, что ты можешь остановиться? — рычит он, сжимая волосы Чу Ваньнина, и тянет его голову вверх и вниз, начиная неглубоко толкаться в его рот.       — Только посмотри на свой рот, ты, гребанная шлюха, — почти невнятно произносит он, словно пьяный от власти, которую имеет над Чу Ваньнином сейчас. — Видел бы ты, как сильно он растянут на мне, так охуенно непристойно.       Чу Ваньнин не хочет видеть, даже думать не хочет об этом. Он раньше не делал ничего подобного — невзирая на то, что у него была пара снов о том, как Мо Жань использует его почти таким же образом — и никогда по-настоящему не собирался делать. Это самая позорная, унизительная вещь, которая когда-либо случалась с ним. Внутри у Чу Ваньнина все переворачивается, когда новый поток грязных слов Тасянь-Цзюня обрушивается на него.       — Тебе придется работать усерднее, — говорит Тасянь-Цзюнь, дергая Чу Ваньнина вниз и удерживая его там, даже когда Чу Ваньнин издает ужасные рвотные звуки на его члене, подавившись. — Разве ты не хочешь спасти своего маленького напарника, Ваньнин? Я знаю, ты можешь лучше, давай.       Наконец, он разжимает хватку, и Чу Ваньнин отталкивается от него, задыхаясь и втягивая воздух, как только его рот освобождается. Слюна и предэякулят стекают по рту и подбородку, губы воспалены и смяты, челюсть ноет. Тасянь-Цзюнь дает ему еще секунду, чтобы отдышаться, затем его рука возвращается к волосам, он наматывает их на кулак, пока на глазах Чу Ваньнина не наворачиваются слезы.       Чу Ваньнин делает глубокий вдох, прежде чем Тасянь-Цзюнь проталкивает свой член обратно в его рот, рот широко растягивается по всему обхвату, и тяжесть снова давит на его язык.       — Блядь, твой рот... — ругается он, глядя вниз, наблюдая, как член входит внутрь, а потом выскальзывает из измученных и покрасневших губ, что растянуты вокруг него в форме буквы “о”. — Ты выглядишь гораздо лучше вот так, Чу Ваньнин, с начинкой из моего члена. Как насчет того, чтобы я оставил тебя в таком состоянии, а?       Он скользит глубже, и Чу Ваньнин задыхается, слабо хлопая Тасянь-Цзюня по бедрам, но безрезультатно. Тасянь-Цзюнь на мгновение отстраняется, но затем повторяет это снова и снова, проталкивается в глотку Чу Ваньнина и рычит каждый раз, когда чувствует, как тот давится. Бормочет себе под нос грязные ругательства.       — Давай, — говорит он, его дыхание слегка перехватывает, слова немного дрожат. — Впусти меня, Ваньнин. Я трахну тебя в глотку, позволишь ты или нет.       Чу Ваньнин издает невнятные звуки на его члене, стон ли протеста или смущенного возбуждения, он сам не уверен. Его лицо в месиве жидкостей: слез, слюны и предсемени; челюсть болезненно ноет, рот в ссадинах, и он думает, что не в состоянии сделать то, о чем просит Мо Жань. Но пистолет, который сильнее прижимается к виску, напоминает, что у него нет особого выбора в этом вопросе. Он пытается расслабить горло, расслабляет, но Чу Ваньнин никогда раньше не делал ничего подобного и не знает, как справиться. Он понятия не имеет, как все это сделать. Тасянь-Цзюнь просто смеется, трахая его в рот, постанывая каждый раз, когда Ваньнин давится и задыхается на нем, словно это только подстегивает его.       — Ты чертовски грязный, Ваньнин, — упрекает он, проводя пальцами свободной руки по подбородку Чу Ваньнина и посмеиваясь. — Посмотри на бардак, который ты устроил. Отвратительно.       Затем он тянет его на себя до тех пор, пока нос Чу Ваньнина не прижимается к его телу, касаясь темных волос, и горло Чу Ваньнина судорожно сжимается вокруг его члена. Внутри поднимается паника, она заставляет Чу Ваньнина тянуться и хватать Мо Жаня за бедро, за руку — за что угодно.       — Блядь, да, — выдыхает Мо Жань мягко и потрясенно. Его свободная рука скользит вниз, чтобы обхватить горло Ваньнина. — Грязная маленькая шлюшка, приняла мой член в глотку до конца. Черт, так тесно.       Пальцы Чу Ваньнина отчаянно хватаются за одежду Мо Жаня, его зрение затуманивается по мере того, как Мо Жань перекрывает ему подачу воздуха. На мгновение он забывает, что может дышать носом, но даже когда он вдыхает, легче не становится. Мо Жань в нем целиком — в его глотке, его рука обхватывает горло снаружи. Он смотрит на него сверху вниз, разговаривает с ним, как будто Чу Ваньнин — что-то грязное и развратное, и именно так он чувствует себя сейчас. Использованный и униженный, разрушенный.       Внезапно рука покидает горло Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь немного отстраняется, но так вдавливает пистолет в висок, что тот с силой поворачивает голову Чу Ваньнина в сторону.       — Сделай это, — рычит он. — Трахни себя моим членом.       Что? Разве Мо Жаню недостаточно унизить и запугать его, силой загоняя в глотку под дулом пистолета? Ему нужно заставить его сделать это самому, как будто его достоинство уже не превратилось в осколки на полу?       — Все, что угодно, Ваньнин, — сладко шепчет Тасянь-Цзюнь, скользнув пистолетом по виску Чу Ваньнина, чтобы погладить его по щеке. — Ты это сказал. Помнишь?       Сжав пальцы на штанах Тасянь-Цзюня, Чу Ваньнин начинает медленно двигать головой вверх и вниз, потому что Тасянь-Цзюнь прав. Он сказал ему, что сделает все, что угодно. Все, что угодно, лишь бы из-за его собственной бесполезности не убили Наньгун Сы. Если именно это привело к тому, что он опустился до чего-то настолько развратного, то так тому и быть. Он этого заслуживает.       — Да, вот так, хороший мальчик, — рокочет над ним Мо Жань, дуло пистолета касается линии челюсти Чу Ваньнина. — М-м-м, интересно, что бы подумали твои друзья, если бы увидели тебя в таком состоянии, а? Ебешь себя моим членом, как какой-нибудь отчаянный хуесос, которому все мало. Блядь, Ваньнин. Уверен, что раньше у тебя никого не было?       Чу Ваньнин игнорирует его изо всех сил, сосредоточившись только на поставленной задаче. Если он сможет просто покончить с этим, если он сможет... если он сможет заставить Мо Жаня кончить, это прекратится. По крайней мере, на ближайшее время.       — Лучше бы, блядь, это было правдой, — тон голоса Тасянь-Цзюня резко меняется, переходит от медово-сладкого к грубому и тяжелому. — И у тебя больше никого не будет, понял? Ты хочешь спасти своего маленького друга? Хорошо. Теперь ты принадлежишь мне, Чу Ваньнин. Теперь ты ничто, просто дырка, которую я могу трахать, когда захочу. Понял?       Чу Ваньнин тихо скулит на его члене, слезы текут по лицу. Дыхание Тасянь-Цзюня рваное, его слова звучат лихорадочно и смазано, и Чу Ваньнин молится, чтобы это означало, что тот близко.       — Блядь, Ваньнин, — стонет он. — Знал бы я, что ты так жаждал этого, поставил бы тебя на колени и трахнул раньше. Черт...       И вот его руки снова в волосах Чу Ваньнина, он трахает его в рот, преследуя чувство, поднимающееся и закручивающееся внутри него, как пламя вечно горящего огня. Отчаяние просачивается из каждого произнесенного им слова. Через мгновение Чу Ваньнину остается только открыть рот как можно шире и позволить Мо Жаню использовать его. Как он и говорил. Словно он всего лишь дыра, которую можно выебать.       Когда он кончает, Чу Ваньнин чувствует, как первый горячий всплеск попадает ему в горло. Затем рука Мо Жаня стискивает его волосы, и он слышит, как мерзкая струйка покидает его рот, когда тот вытаскивает и смотрит как сперма проливается на губы и подбородок Чу Ваньнина. Затем он засовывает свой член обратно в рот Чу Ваньнина, стонет от ощущения мягкого бархатистого тепла вокруг него, медленно толкаясь бедрами, хрипло вздыхая каждый раз, когда очередная порция спермы попадает на язык Ваньнина. Пока, наконец, он не выдыхается.       Потом события оборачиваются таким образом, который Чу Ваньнин никак не мог предвидеть: Тасянь-Цзюнь падает на колени перед ним, сминает их рты, вынуждает Чу Ваньнина расстегнуть штаны и берет его твердый, ноющий член в руку. Всего пара касаний и зубы Тасянь-Цзюня, впивающиеся в его нижнюю губу, заставляют Чу Ваньнина кончить. Он приглушенно вскрикивает в рот Тасянь-Цзюня, изливается ему на руку, задыхаясь, голова кружится от всего, что только что произошло. У него нет ни времени, ни сил отреагировать, когда Тасянь-Цзюнь подносит руку, в которую только что выплеснулся Чу Ваньнин, к его рту.       — Вычисти это, — приказывает он, и Чу Ваньнину не остается ничего, кроме как подчиниться, когда тот засовывает пальцы ему в рот. Он держит его за волосы, пока Чу Ваньнин собирает сперму с пальцев и вылизывает дочиста ладонь. Его пистолет, осознает Чу Ваньнин где-то в глубине разума, лежит на полу прямо рядом с ними. Тасянь-Цзюнь все еще в тумане, опьянен оргазмом — неплохой шанс, решись он.       Но, думает Чу Ваньнин, что дальше? Примут ли его обратно в полицейский участок после случившегося? Посмеет ли он встретиться с кем-то из своих лицом к лицу? Сможет ли нажать на курок, если...       — Чу Ваньнин, — говорит Мо Жань тихим голосом, грубо поглаживая волосы Чу Ваньнина, прижимая большой палец к его воспаленным, припухшим губам. — Скажи-ка. Что ты такое?       Чу Ваньнин закрывает глаза, точно зная, что именно Тасянь-Цзюнь хочет услышать.       — Ничто, — хрипло выдыхает он. — Я — ничто. Просто… просто дыра.       — Верно, — снова говорит Тасянь-Цзюнь, его рука скользит и обхватывает Чу Ваньнина за шею. — А теперь скажи, кому ты принадлежишь?       Всего мгновение, но он не отвечает слишком долго и Тасянь-Цзюнь сжимает его шею, впиваясь ногтями в кожу.       — Тасянь-Цзюню, — наконец произносит Чу Ваньнин, каждое слово вонзается ему в горло, словно нож.       Когда он открывает свои затуманенные глаза, взгляд Тасянь-Цзюня по-прежнему темный и голодный, как будто внутри него жажда, которую невозможно утолить. Это пугающе и в то же время многообещающе.       — Скажи еще раз.       Когда Чу Ваньнин колеблется, Тасянь-Цзюнь хватает и снова прижимает к его голове пистолет.       — Скажи еще раз!       Чу Ваньнин смотрит в эти глаза цвета бездны и впервые видит в них страх, который спрятан в глубине. Теперь он понимает, почему не взял пистолет, почему так и не ушел.       — Я принадлежу тебе, — тихо говорит он. — Мо Жань.