Сдавать контрольные нужно вовремя!

      Спина выгнута в пояснице так, что мне невольно думается: ему, наверное, больно. Бедра приподняты, для полного доступа к самым чувствительным точкам тела. Он молод, даже юн. Грудью он лежит на смятых простынях, упираясь щекой в подушку. Его глаза зажмурены, на лице гримаса не то боли, не то блаженства, хотя, в данной ситуации, и того и другого. Руками он упирается в простынь, пальцы впиваются в неё с такой силой, что видны выпирающие жилы на запястьях. Мускулы напряжены, он весь в нетерпении, взведен до дрожи, до трепета, его нетерпение возведено в такую степень, что я ловлю себя на мысли, что невольно начинаю ему завидовать. Длинные черные волосы разметались в беспорядке по белой постели, на щеках горит лихорадочный румянец — единственное цветное пятно в черно-белом вихре оттенков.       Мужчина сверху — тот, что довел его до такого состояния — старше. Он упирается обеими ладонями в податливую спину. Спина сгорблена, корпус наклонен вперед. Голова его опущена, и волна черных волос скрывает лицо. Я вижу его член — налитой, скрывшийся наполовину в податливом теле…       Перелистываю.              Юноша лежит на спине, запрокинув голову. Его волосы змеями извиваются на подушке. Ноги его широко разведены, согнуты в коленях. Руки подняты, пальцы впиваются в плечи ведущего партнера. Тот что постарше расположился сверху, меж его ног. Он только что закончил покрывать поцелуями его шею и грудь (там даже видны соответствующие следы) и кинул мимолетный, жадный взгляд на своего любовника. Теперь я вижу лицо того, кто сверху, и мои брови взлетают вверх. Я определенно узнаю этот носатый профиль, высокий лоб и черные глаза…       На следующей странице они в кресле. Рисунок настолько бесстыдный, что меня слегка бросает в жар. От старшего я вижу только нижнюю половину тела и стоящий колом член с багровой головкой, тесно прижатой к анусу партнера. Сам молодой любовник занимает весь передний план. Он, широко разведя ноги, готовится принять в себя сочащийся смазкой член. Руками он опирается на подлокотники кресла, приподнимает себя, отчего виден каждый напряженный мускул. Широкая грудь вздыблена от вдоха, в ней полнится нетерпение и горит острое желание. Голова наклонена вниз, и чудные, густые волосы, черные как смоль, спадают на лицо, почти скрывая черты…       А теперь я с удивлением рассматриваю убранство собственного кабинета. Полки с ингредиентами изображены в таких подробностях, что я даже угадываю дату, когда был нарисован рисунок. Недели две назад, потому как тритоны, что изображены в высоком, заполненном желтоватым раствором сосуде стоят рядом с банкой, наполненной тараканами. Как раз две недели назад я переставил тараканов чуть правее к толченым скарабеям.       В не меньших подробностях изображен учительский стол. Я даже рассматриваю стопку пергаментов, на которых читаю подпись: Когтевран, 3 курс. Фамилию несчастного обладателя контрольной, на которой происходит действо, не могу разобрать, но это уже не важно, потому что вниманием владеет кое-что более интересное.       Юноша лежит на столе, его голова свешивается с края, волосы подметают пол. Круглые очки валяются тут же, с разбитым стеклышком — надо же, как неаккуратно! — на них никто не обращает внимания. Его любовник расположился сверху. Оба нарисованы со стороны входа, и самое пикантное остается невидимым. Видны только головы и переплетенные руки. Это первый рисунок, на котором я отчетливо вижу лица любовников. Поражаюсь, насколько точно переданы черты.       Тот что помладше нежен, у него оливковая, бархатная кожа, большие глаза, длинные ресницы на сомкнутых веках, высокие скулы и благородный профиль. А тот что сверху имеет куда больше морщин, но это лицо — совсем не такое, что я привык видеть в зеркале каждый день. Тот же большой нос, те же брови и непримиримая складка между ними, но рука художника сделала с чертами нечто такое, отчего они стали казаться достоинствами, а не недостатками.       Я вижу на своем лице экстаз, полнейший, абсолютный и неконтролируемый. Невольно задумываюсь, в реальности это выглядит со стороны так же или нет?       Пролистываю дальше.       Руки. Только руки, и больше ничего, но не остается никаких сомнений, чем в это мгновение занимаются их обладатели. Две скрещенные руки ладонями вверх, в мозолях от метлы, широкие, с крепкими пальцами, бессильными сейчас. И одна, которая их крепко удерживает вместе, узкая, длиннопалая, изящная, наполовину скрытая черным рукавом. Воображение живо дорисовывает картинку: я сверху, захватил его запястья и завел за голову вверх, а он выгибается призывно на постели, соблазняя меня, маня и тревожа самые греховные, сладкие желания…       Следующая — мы окружены каким-то лесным пейзажем. Он лежит, утонув в жухлой, пестрой, осенней листве, чуть улыбаясь, смотрит пронзительно-зелеными глазами на того, кто расположился рядом. Он лежит на боку, взгляд обращен в голубое, наспех расчерченное восковым карандашом небо. На его лице улыбка, но — Мерлин! откуда художник может знать, какая она! — взгляд печальный, живой.       Картинка совсем не интимна, в ней нет ничего постыдного, как на предыдущих, но она захватывает меня больше других. Я чувствую запах жухлой листвы, её шуршание и слышу отдаленный, полузабытый, тихий смех…       Они в ванной. Изображение в движении. Вода разбрызгивается от двух разгоряченных тел, слившихся в любовном танце…       Они в пустом кабинете директора — это уже интересно! — виден край алого хвоста феникса. Они в ванной старост — откуда Поттер знает, где она находится? — два приукрашенных фантазией художника тела, в теплой разноцветной воде. Они на полу, утонувшие в длинной шерсти шкуры какого-то животного. Они в запретном лесу, в коридоре, застигнутые врасплох случайным прохожим, в пустом классе, на астрономической башне, под рождественской елкой, опутанные гирляндами…       Листаю страницы, отстранённо считая рисунки. Их больше пятидесяти. Некоторые в полном цвете, некоторые в карандаше, на некоторых можно рассмотреть все в деталях, а на других — только наброски.       На последней странице я долго рассматриваю собственные глаза, нарисованные с таким поразительным мастерством, словно он изучал их в течение многих лет, словно он только и делал, что смотрел в них. В черной радужке угадываются странные оранжевые блики, и я решаю, что нарисованный я смотрит на каминное пламя.       Поднимаю взгляд в класс.       Поттер сидит ни жив ни мертв, было бы смешно, если б я не был в таком смятении. Голова его низко опущена, отчего волосы, отросшие с поразительной скоростью за последний год, касаются кончиками поверхности парты. Его рыжий приятель, отдувается за двоих. Режет, толчет, взвешивает, помешивает, периодически кидает удивленный взгляд на соседа.       Еще бы, я задал приготовить зелье, которое нужно выполнять вдвоем, но Поттер, конечно, после собственной оплошности на это не способен. Он уже минут двадцать толчет сон-траву в ступке, она там в пыль уже превратилась.       — Что ж, Поттер, весьма… занимательно.       Он вздрагивает так сильно, что ударяется коленями о столешницу. Краем глаза замечаю, как поворачивается к нему Малфой с первого ряда и одаривает его гаденькой ухмылкой.       Мой голос звучит ровно и бесстрастно, как всегда.       — За контрольную, которая по какой-то причине сдана не вовремя, вы получаете ноль. А за… творчество, пожалуй, гриффиндор достоин награды.       С правой половины класса поднимается несколько голов. Гриффиндорцы, конечно, шокированы таким заявлением и решительно ничего не понимают, зато Поттер цветом лица сравнялся с мелом и вот-вот упадет в обморок. Он-то точно понял, что именно я имею ввиду.       Позволяю себе слегка ухмыльнуться.       — И прошу всех усвоить на будущее: контрольные лучше сдавать вовремя и, желательно, в правильных тетрадях…       Тут нервы Поттера не выдерживают, в его пальцах лопается фарфоровая ступка. Я вижу, что он поранился — на парту капает кровь. Уизли, протягивает ему свой платок, которым он тут же перевязывает ладонь. Глаз он упорно не поднимает.       С соседней парты у него что-то с тревогой спрашивает лохматая подружка-выскочка, но Поттер только качает головой.       Проходит несколько мучительных минут, и урок заканчивается. Поттер с рекордной скоростью собирает свои вещи, и, расталкивая всех, несется к выходу.       Я дожидаюсь, когда он возьмется за ручку двери и громко объявляю на весь класс:       — Поттер, задержитесь…