Ты можешь плакать

      Когда они вернулись в Суну, ночь зыбко поглотила небо, а Гаара заперся в своей комнате. Ни Баки, ни сестра или брат не были этому удивлены — после экзамена каждому хотелось просто спрятаться где-нибудь, сжаться и ждать. Ожидание стало неотъемлемой частью их семьи, ведь означало вечную готовность защищать себя… от младшего брата.       Но в этот раз тишина в комнате напрягала иначе. Она не бушевала клубами ненависти, не шепталась с нервными клетками, не мучила кошмарными фантазиями. Она была тихой, задумчивой, какой в последний раз Темари могла вспомнить ее только при жившем еще дяде Яшамару, снова объяснившему Гааре какую-то интересующую его истину.       Но Яшамару больше нет. И покоя в их семье тоже не осталось с исчезновения этого крохотного лучика улыбки дяди, передающейся, как отраженный в стекле блик, на губы Гаары. У младшего была его улыбка. Но та уже давно умерла где-то глубоко внутри теперешнего чудовища, какого взрастил по собственной воле отец Раса.       Тишина продолжалась дольше обычного.       — Наверное, снова ушел гулять по крышам, — тихо просипел Канкуро, закручивая очередную гайку в механизме поломанной руке куклы. Делал он это на столе, разложив инструменты по-хозяйски, словно не замечая пьющую рядом с ним чай сестру. Ей жутко не нравилось, когда старший из братьев разбрасывал свои вещи, когда занимал слишком много места в ее поле зрения, как бельмо, скрутившееся на глазу и надоедливо живущее с ней всю ее сознательную жизнь. Однако сегодня даже его обычно раздражающий голос не выводил из себя.       Канкуро пошел в отца — манерой речи, тяжелым голосом, структурой волос и даже кожей. Наверное, именно поэтому он красочно выделял себя настоящего этой глупой фиолетовой краской — чтобы скрыть схожие с отцовскими черты, словно проявляя себя, как угрюмое чернило на белой бумаге. Однако руки он унаследовал мамины — аккуратные и нежные, тонкие, словно спицы, идеально натренированные, сильные.       Темари отчетливо помнит ощущения прикосновений материнских пальцев к ее щеке. Это воспоминание затуманено временем, но она с легкостью может признаться, что изящные руки Канкуро вторили именно изгибам материнским. Будь они без мозолей, возможно даже…       — Что? — резко отвлекся Канкуро от работы, взглядом перехватывая острые глаза сестры.       Она опустила кружку на стол, и сама не понимая собственного замешательства. Она о чем-то думала, а о чем? Кажется, о матери. Да, о их «семье».       — Ничего, — просто отвечает Темари, зарываясь пальцами в собственные волосы. — Гаара притих.       — Да, — тускло ответил Канкуро, борясь с острым желанием поскорей броситься прочь из этого дома. Он ненавидел каждую полку, каждый сантиметр пыли, каждую вещь даже в собственном убежище, комнатой которое назвать язык не повернется. Слабая дверь — единственная преграда, забавно ощутимая перед сумасшедшим младшим братом.       Ночные прогулки Гаары не были чем-то новым — наоборот, он безмолвно покидал мертвый дом, отдаваясь в лапы темноты ночи. Звезды обычно зажигали его кожу, словно специально добавляя ей бледности. Из-за тусклого света кухонной лампы небо казалось черным, как уголь, и омрачало блеск металлической отвертки в руке Канкуро. Крохотное окно с его ночным пейзажем Суны не успокаивало, а лишь напоминало о беспокойных ночах младшего из братьев, не знающего сна.       Тяжелое затишье чем длиннее, тем опаснее будет буря.       Но больше томить их тишина не собиралась. Она внезапно прервалась новым звуком, какой никогда в жизни никто из них не мог и упомянуть в их доме при отце или телохранителе. Эта привычка оставалась до сих пор, прочно въевшись в каждую клетку крови и кожи.       — Это?.. — Широко распахнутые глаза Канкуро отражались в его металлических инструментах, и вдруг брата стало еще больше, чем обычно. В этом были виноваты его эмоции.       Растерянность, шок, удивление, страх — как ни назови, все подходило к блеску в зеленоватых глазах Темари. Она поднялась из-за стола, и ее едва ли не швырнуло на второй этаж. Канкуро бросил деталь марионетки, чего никогда за ним не замечалось с такой небрежностью, и рванул за ней.       Всхлипы стали громче, непрочными воспоминаниями щекоча под кожей. Внутренности дребезжали, звук, запрещенный когда-то в их доме под страхом ожидаемого насилия, выбивал всю уверенность. Темари помнила, что следовало за тихим хныканьем каждого. За него она получала усиленные тренировки против Казекаге, порой — с последующими жестокими синяками, Канкуро попадал под тот же заряд напряжения…       Но Гаара…       Темари много раз видела и слышала, как он плачет. В непонимании, в растерянности, вплоть до пяти лет. А потом пустота наполнила его и выплеснулась беспощадной ненавистью ко всем людям, ко всему миру, к собственной семье, любви в которой не было, казалось, с самого начала. Но как старшая сестра, перенесшая на себе жестокость отца, что подавлял любые признаки слабости в своих детях, она всегда подходила к Гааре, на коленях умоляя его не плакать, спрятать слезы от отца, но при ней, при дяде или старшем брате — давать полную волю своим эмоциям. Хоть кому-то это удавалось. Наверное, именно потому что родной отец боялся лишний раз появиться в холодном доме, бок о бок со страшным Демоном Песка. И Гаара плакал взахлеб, повторяя одни и те же слова, казалось, циркулирующие по его телу с каждым днем все быстрее и плотнее, заменяя кровь и мягкие ткани.       Но все старания Темари оказались напрасны после смерти дяди Яшамару. После убийства Яшамару. После той ночи все чувства внутри Гаары словно исчезли, заперлись где-то в далеком прошлом и иссохли там. Гаара больше не испытывал эмоций, кроме ненависти, раздражения, гнева, очень редко — печали. Темари больше не слышала плача в его мрачной комнате, наполненной холодом лунного света чаще, чем самим Гаарой.       До сегодняшней ночи.       Темари застыла в проеме, едва не содрав дверь с петель. Канкуро за ее плечами резко вдохнул воздух сквозь зубы. Гаара рыдал, скрючившись на полу под окном, вокруг него крутился песок, не понимающий, от какой боли он пытается защитить хозяина. Крупные слезы скатывались на пол, оставляя крохотные лужицы, ряды зубов плотно терлись друг о друга, едва не крошась. Бледные пальцы жесткой хваткой обхватили плечи, впиваясь в кожу короткими ногтями сквозь черную ткань простой суновской одежды. Он дрожал и задыхался, глубокий вой драл горло. Гаара зажал себе рот, как делал всегда, когда в комнату на его плач врывался отец, по привычке принимавший такие же жестокие меры к младшему сыну, что и к остальным детям. Но песок не пускал раздражителя ближе, чем на два метра, и Гаара привык затихать, зажимая рот рукой, чтобы проглотить собственную «слабость».       Темари увидела его дрожь, его слезы, услышала всхлипы. Она увидела в нем то потерянное и затертое, что называла своим младшим братом много лет назад. Маленькое, беспомощное, хрупкое, перед чем она стояла на коленях и просила плакать, сжимая пальцы на его плечах и вглядываясь в расплывающиеся во влаги зелени глаза. Она медленно оторвалась от своего места, шагнула в комнату, куда боялась заходить до сих пор. Как в трансе застыла на мгновение. И упала со стуком на колени прямо перед сжавшемся Гаарой.       — Т-Тем, что ты?.. — обеспокоенно зашептал Канкуро, срываясь на свист.       Губы сестры дрожали, она чувствовала угнетающую силу Гаары, его песок скреб ее по коже, предупреждающе шипя. Гаара приоткрыл глаза на внезапное приближение. Его слезы продолжали скатываться по щекам, смешиваясь с песчинками и сухим ветром вокруг. Темари протянула к нему обе руки, осторожно вытягиваясь в его сторону, чтобы не испугать. Канкуро наблюдал за этим, приготовив свои нити чакры, незаметно закружившиеся по полу вокруг Темари, чтобы вовремя успеть оттащить ее от Демона. От брата, от которого можно было ожидать чего угодно. Гаара заметил нити — он оставался превосходным сенсором даже в эти моменты, пусть все перед глазами расплывалось в тягучие пятна — и напрягся.       — Гаара, — ласковый голос сестры привлек внимание. В ее дрожи чувствовалась нежность и глубокое сожаление неясно за что. — Ты можешь плакать.       Гаара бросился на нее. Нити Канкуро резко поднялись в воздух, обхватывая талию сестры, но дернуть в сторону кукловод так и не смог. Белые жилистые пальцы младшего обхватили Темари под лопатками, стискивая в несмелых объятьях. И снова вспышка рыдания заставила чувства под кожей сжаться в тугой комок, подкативший к горлу. Гаара продолжал выть, голос его с хрипотцой миновал уши и резал сразу сердце.       — Почему я?! Почему все это со мной? — кричал Гаара, обхватываемый сильными руками сестры, ее запахом, ее присутствием и внезапной лаской. — Зачем?! Я не хочу быть оружием! Я хочу быть, как Наруто, я хочу друзей! Я хочу семью, хочу друзей! — Гаара уткнулся Темари в плечо и закричал громче, срываясь на хрип: — Мама!       Темари сильнее сжала его худое тело в руках. Безжалостные слезы теперь наполнили и ее глаза. Канкуро, все еще стоявший в дверях, больше не чувствовал от брата опасности. Это странное почти осязаемое чувство крутилось вокруг них, нежно лаская и призывая не подходить не угрозами, а вежливой просьбой.       — Почему учитель так любит Рока Ли? Почему он так к нему привязан? Почему у меня нет такого учителя? Я хочу такого друга! Я хочу друга! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!.. Хочу такого дуга, как Наруто! Как Ли! Как Яшамару! Почему… Почему отец забрал это все у меня?! За что, Шукаку?! Мама, за что, Темари?       — Я не знаю, — едва выдавила сестра, не скрывая накопившихся слез.       Тяжелые воспоминания больно резанули по старым ранам. Темари теперь не винила в смерти матери Гаару, но собственных ему эмоций объяснить не могла. Чувство больно нарастало внутри Гаары, он винил себя. Темари винила себя за то, что не могла разуверить его в этом.       Постепенно плач и боль стихали, пока от этой душераздирающей сцены ничего не осталось, кроме сырых пятен на футболке Темари и блестящих дорожек на щеках Гаары. Блеск остался и в его уставших покрасневших глазах, когда он ненадолго опустил их в пол и покорно обмяк в объятьях сестры. Она одна несла в себе более-менее отчетливые воспоминания о матери. И она же оставалась в глазах маленького Гаары отражением тех фотографий молодости Каруры, которые ему показывал Яшамару. Светлые жесткие волосы, аккуратные черты лица. Выражение глаз, конечно, показывало жесткость характера, но за ней всегда проскальзывала женская нежность, почти материнская. Вот и сейчас тепло окружило Гаару со всех сторон, заботливо укладывая разум в прострации покоя. Спать Гаара не мог, но отдыхать — в том числе от бури эмоций — помогал некий транс. Покой. Тишина, тепло…       — Все хорошо, — прошептала Темари, гладя младшенького по мягким волосам. — Все будет хорошо…       Ночь пропала в рассеянных мыслях, крутящихся вокруг обесцветившегося смысла существования. Гаара не думал больше ни о чужой крови, какой мог бы накормить песок, ни о мучительной боли, какую испытывают люди от его вгрызающегося в плоть Песчаного Гроба. Наруто буквально выбил из его головы мысли на все эти дни, пока они добирались до Суны, и, похоже, на несколько последующих — тоже. Наруто содрал с него кожу, вышвырнул старую цель существования, и вложил семена к другой. К ним же слабым лучиком зависти примешивались образы Рока Ли и его учителя, храбро и глупо бросившегося к любимому ученику на выручку. Зависть разрывала грудь. Гаара тоже хотел бы иметь такого учителя. Хотел бы иметь такого отца, друга, семью.       Гаара хочет настоящую семью.       За перебиранием собственных тусклых мыслей он не заметил, как ночь тихо сменилась ранним утром, удивительно прохладным даже для нагревающегося ночного воздуха. Ему было все равно, ночь сменилась днем или наоборот — сутки отсчитали положенное, ушли. Он продолжал лежать поверх постели, почти ее не смяв, прижимая к груди неизменную плюшевую игрушку. Лучи солнца медленно поползли к его ногам, пока не обглодали жаром до колен. Но Гаара не шевелился, чтобы задернуть шторы. Он прислушался к внезапным шагам за стенами своей комнаты.       Малейший звук в их доме производил напряжение. Стук в дверь исключением не стал. Но стук в комнату Гаары звучал настолько редко и тихо, что младший даже не сразу понял, что стучатся к нему. Лежа в мягкой постели с грязным от времени плюшевым мишкой в объятьях, Гаара повернулся в сторону приоткрывшейся двери.       — Гаара, — позвал низкий голос брата, чье лицо едва просматривалось в позволительную щелку. — Пойдем вниз.       Это не звучало ни как приказ, ни как просьба. Что-то среднее, потому что просить о чем-то Канкуро у Гаары никогда не решался, а требовать — тем более. А после вчерашней бури, вдруг охватившей младшего до забытых слез, к нему было просто страшно подходить. Гаара не видел смысла спускаться вниз, но все же поднялся с кровати, оставил любимого мишку между подушкой и стеной, и беззвучно зашагал за Канкуро по лестнице к первому этажу. Обычно старший брат боялся идти спиной к Гааре, но сегодня в предрассветном солнце, разукрашивающим небо в яркие розоватые тона, было что-то необычное, заставившее впервые довериться опасности и идти впереди Гаары по коридору и лестнице. Странный запах защекотал нос. Гаара нахмурился в непонимании, но особого этому значения не придал — Канкуро наверняка ведет его к источнику запаха. Тусклый свет в глазах Гаары мнется, как только он выходит в освещенную солнцем кухню вслед за братом. Он останавливается в проеме, оглядывая помещение с побледневшими щеками. Плотно сомкнутые губы с трещинками задрожали.       Темари стояла у плиты и что-то готовила. На столе, украшенным каким-то красным цветком, совсем чахлым, стояли три тарелки и сверкали серебряные приборы. Под ними — белые салфетки и по-человечески отглаженная скатерть, явно новая в этой кухне, но ужасно старая, даже местами выцветшая и покрытая какими-то пятнами, как от машинного масла, каким пользовался Канкуро. Цветастая ткань выглядела в их песчаного оттенка кухне неуместно, ровно как и цветок в уродливой вазе. Но что-то глухо бухнуло в районе сердца, напоминая, как Яшамару точно так же приглашал его утром к столу. Завтракали они всегда молча под угнетающем присутствием отца. Гаара подошел к стулу, сел, не совсем понимая, что ему нужно делать.       — Ай, черт! — выругалась Темари за плитой, кажется, она обожглась. Таким же резким движением каждый отдергивал руку от горячей сковородки. Каждый. Все, кто чувствовал боль физическую. Гаара ее не знал.       Он сидел за столом, наблюдая боковым зрением за сестрой. Старший брат терпеливо пытался ему улыбаться, но получалось плохо.       — Эй, Тем, я вижу, у тебя все отлично, — улыбнуться взбешенной собственным неумением Темари было легче, чем мраморному лицу без капли эмоций младшего брата. Кажется, вчера он истратил все свои накопившиеся чувства.       — Канкуро, захлопнись, справлюсь без твоих комментариев! — огрызнулась Темари. Гааре смутно показалась знакомой эта сцена. Или это заливающее тепло внутри — просто дежавю?       — Я Гаару привел! — прочирикал Канкуро.       Темари резко обернулась на младших братьев, ощупала невозмутимое выражение на лице Гаары и усмехнулась.       — Утро, — кинула она, быстро выключила плиту, перемешала что-то в кастрюле и принесла последнюю на стол рядом с цветком. — Я сделала завтрак нам всем.       Гаара широко открыл глаза. Чудной запах стал резче — приправ Темари накидала в кашу до неприличия много. Но что было удивительнее — что они собрались в одной кухне для общего завтрака или что Темари приготовила что-то — было для Гаары не ясно. Первая эмоция за сегодняшний день — удивление.       Он окинул взглядом сестру и брата, непонимающе уставился в опустившуюся перед ним тарелку, уже наполненную кашей странного сероватого оттенка, и снова посмотрел на родственников.       — Это… из-за вчерашнего? — неловко проговорил Гаара, вновь создавая между собой и братом с сестрой напряжение низким тембром.       — Гаара, — ласково произнесла Темари, садясь на соседний стул. — Это из-за всего, что нам всем пришлось пережить. Из-за Наруто, что помог нам. Из-за экзамена, из-за смерти отца. Нам нужно… — Она запнулась, коротко бросила взгляд на встревоженного Канкуро. — Я думаю, если мы станем проводить вместе больше времени, то, наверное, хоть как-то сблизимся.       С Гаарой надо быть откровенным, говорить только то, что чувствуешь, облекая по возможности чувства во что-то осязаемое. Так чувство близости облачилось в совместный завтрак, какой у троицы был обычно только по приходу к ним Баки, что отчасти считался их учителем-телохранителем. На слова Темари прошлый Гаара бы только встал из-за стола и ушел в свою комнату, кинув напоследок какую-нибудь выворачивающую фразу на подобии: «Мы проводили достаточно времени вместе, но так и не сблизились». Однако он остался сидеть на своем месте, упрямо глядя в тарелку потерянными глазами. Мимолетное затишье снова прервалось движением — младшенький взял в руку ложку, плюхнул ее в серую массу в тарелке. Медленно поднес ко рту. Темари, обескураженная примерным поведением Гаары и тишиной со стороны Канкуро на ее готовку, завороженно наблюдала, как младший кладет ложку в рот. Губы его вдруг вздрагивают, голова опускается ниже плеч. Снова Гаара словно бы усталым движением пихает в рот кашу, еще раз… Канкуро молча смотрит на обоих. Пробует на вкус кашу и выразительно морщится. Темари, как очнувшись из транса, отвела взгляд от притихшего младшего брата и тоже положила в рот кашу. Тут же захотелось выпить пол литра воды, почистить зубы и съесть чего-нибудь вкусного. Серая масса в тарелке больше напоминала картон, чем еду, но Гаара тихо продолжал запихивать ее в рот. Господи, да его сестра ужасно готовит. Почему-то этой мысли захотелось рассмеяться. Слезы появились на щеках быстрее улыбки. Плечи задрожали от едва слышных всхлипов, по щекам катились соленые блики, но Гаара упрямо глотал ложку за ложкой, пока на середине Темари не остановила его, взяв за руку, потому что говорить что-либо мешал ком в горле.       — Е-если это поможет стать семьей, — тихо прошептал Гаара, давясь кашей — она поползла изо рта обратно в тарелку, потому что терпеть этот ужасный вкус больше не было воли. — Я б-буду…       — Гаара, — тихо прошептала Темари, смело вытирая выступившие слезы младшего.       Канкуро, до этого наблюдающий за сценой, резко встал, заставив Гаару вздрогнуть, и наклонился к нему, сквозь томивший страх сгребая его в объятья. К нему подключилась и сестра, сдавившая мальчишек в своей сильной хватке. Гаара, уткнувшись в пропахшую маслом майку брата, снова расплакался. Гаара был благодарен, что ему просто разрешили сломаться, перестать быть сильным.       Они семья. Неполная, искалеченная, но семья, где принимают слабости родных, позволяя плакать в теплоту объятий.