Младшая сестра мародёров

Пьятра-брад. Григан. Джон. — Сгори, ведьма! — Мучайся в аду, чертовщина! — Дарлинс! Нет! Дарлинс! Пустите меня к ней! Дарлинс! — Ей уже не помочь… — Она не умрёт! Пламя. Огонь. Жар. Сухость. Проснись. Проснись. Проснись. Проснись. Проснись. Проснись. Проснись! Ощущение было, что кто-то невидимый схватил за горло и пытался вырвать её из бездны. Элизабет распахнула глаза — резко, до боли в веках, — и комната взорвалась перед ней мутными пятнами. Она хватала ртом воздух, но лёгкие отказывались подчиняться: каждый вдох был как глоток раскалённого песка. Ей казалось, что она только что пробежала сотни километров — в гору, по колено в грязи, без права на остановку. Но хуже всего было тело. Оно горело. Не просто пылало — оно полыхало изнутри, будто кто-то развёл костёр в самой глубине её костей. Кожа стала натянутой, горячей, как жесть на июльском солнце, и каждое движение отзывалось волной агонии. Вода. Только бы глоток воды. Взгляд заметался по тумбочке — туда, где последние несколько лет, после каждой кошмарной ночи, её ждал верный спаситель, хрустальный стакан с ледяной жидкостью, но сегодня он исчез. Тумбочка насмешливо сияла пустотой, словно издеваясь над ней. — Чёрт! — вырвалось из её горла глухим, звериным рыком. Стиснув зубы так, что свело челюсть, Элизабет попыталась встать. Но ноги... ноги превратились в две чужие, ватные колоды. Они не слушались, не держали, не хотели знать её воли. Она сделала одно неловкое движение — и мир перевернулся. Полёт. Мгновение невесомости, полной обидной беспомощности, а потом — глухой, влажный удар о холодный пол. — Да, твою мать! — Люпин стукнула кулаком по полу и глубоко вздохнула. За последние два года, что она провела в академии, Алек постоянно учил её справляться с агрессии, которая вываливалась через край. Слишком много и слишком жестоко. Он заставляя её бегать больше, чем остальных, за каждое ругательство, злобный взгляд или просто тихое цоканье. За каждую ошибку он нагружала её тренировки в три раза больше. И не зная она правды, то, наверное, сама бы его ночью задушила. Но всё, что он делал, это нужно было. Нужно было перевестись из Хогвартса в академию Асфодель, нужно было оставить друзей в прошлом, нужно было расстаться с братом. Нужно было, но она не могла. Не могла просто всё бросить и уйти. Каждую чёртову ночь ей снилось, как её сжигают на костре. И если бы это был просто сон, но она чувствовала каждой клеточкой кожи, как пламя пожирает её, как смерть буквально дышала в затылок со словами: Моя. Моя. Наконец-то моя. И каждый раз она просыпалась быстрее, чем эти костлявые руки обволакивали её. — Дыши, дыши, дыши, — эти слова она повторяла как мантру каждую ночь, день и утро. Это единственное, что оставляло её в сознании. Как же ей хотелось всё бросить и вернуться к друзьям. Крепко обнять Регулуса, Лили и Сэма, снова почувствовать руку Джеймса на своей голове, сейчас она даже жалела, что бурчала на него из-за этого. Люпин согласна всегда ходить с растрёпанными волосами, лишь бы снова услышать звонкий смех парней. Снова читать книги вместе с Питером и обсуждать их за чашкой чая, а потом выгонять Сириуса из комнаты, чтобы он не вонял сигаретами. Хотя сейчас она бы с удовольствием вдохнула запаха его сигарет и парфюма. И особо сильно хотелось вернуть уютные и тихие разговоры с братом. После того, как она перевилась сюда из-за одного случая, они перестали разговаривать. Они могли несколько часов просидеть в тишине. Люпины сами того не замечали, как расстояние между ними увеличивалось всё больше и больше. Сначала она лежала у него на плече, пока он крепко обнимал, потом они просто сидели вместе на диване, затем на креслах, а потом и во все по разным комнатам. «Я схожу к Клэр?» «Я как раз хотела зайти к Себастьяну». Они не заметили, как стена выросла между ними слишком быстро и незаметно. Единственное, что оставалось таким же стабильным и родным, — это Регулус с его письмами. Да, они не виделись с конца третьего курса, но он писал ей почти каждый день: рассказывал, что произошло нового, что старого, что осталось неизменным, а что переросло в новый сад приключении. Она отвечала ему. Сухо и холодно, но он не обижался, он всё понимал. Сам видел всё своими глазами и от этого ещё больше переживал. Он хотел остаться с ней, хотел быть рядом и поддержать в трудный момент, но она оттолкнула всех, кого могли ранить и кого могла ранить сама. Меньше людей в окружении – выше их безопасность. Вот и сейчас она сама пыталась справиться с этой паникой, что сжирала изнутри, поглощала каждую клеточку её тела. Воздух. Воздух. Воздух. На четвереньках, сдирая колени в кровь о жёсткий ворс ковра, Элизабет едва доползла до окна. Каждый сантиметр пути давался так, будто она тащила на себе целый мир — тяжёлый, давящий, чужой. Пальцы скребли по полу, ноги волочились следом бесполезными тряпками, а сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Дрожащей, влажной от пота ладонью нащупала холодный каменный подоконник. Приподнялась и глубоко вздохнула. Но это было не спасение, скорее внезапный удар по лицу. Холод набросился на её горящее тело, как ледяная волна на тлеющие угли. Сначала Элизабет показалось, что стало легче — секундная передышка, обманчивая нежность морозного ветра на щеке, а потом холод начал пожирать её. Он заползал под тонкую ткань футболки, обжигал лёгкие так, что каждый вздох превращался в кашель. Он лизал спину ледяными языками, сжимал виски железным обручем, пробирался к самому сердцу — и там застывал сосулькой. Комната превратилась в склеп. В морозильную камеру. В бездну, где время остановилось и даже мысли замёрзли на полуслове. Люпин всхлипнула — коротко, по-детски беспомощно. Изо рта вырвалось облако пара, тут же растерзанное уличным ветром. Она стояла на коленях у окна, дрожа всем телом, и не понимала: то ли её всё ещё пожирает тот, внутренний огонь, то ли этот новый, наружный холод уже выиграл битву. Слёзы застывали на ресницах, не успев скатиться по щекам. — За что? — прошептала она в пустоту, но ветер унёс и этот вопрос, не дав ответа. Элизабет изо всех сил попыталась взять себя в руки, хотя паника уже успела пустить в её сознании глубокие корни, и теперь ей приходилось буквально вырывать их один за другим, с каждым новым усилием возвращая себе способность мыслить здраво и не поддаваться тому животному ужасу, который сжирал изнутри, поглощал каждую клеточку тела, превращая кровь в ледяную жижу, а мысли — в бесформенное месиво из обрывков воспоминаний и отчаянных молитв. Воздух. Только воздух. Сначала нужно было просто научиться дышать заново, потому что без кислорода мозг отказывается работать, а без работающего мозга она так и останется навсегда стоять на коленях посреди этого странного, пугающего мира. Люпин зажмурилась, крепко, до рези в глазах, и принялась считать про себя: вдох на четыре счета, задержка на два, выдох на шесть — этот старый, выученный ещё в детстве приём всегда помогал ей справляться с приступами страха, и сейчас она цеплялась за него, как утопающий за соломинку, понимая, что если позволит панике взять верх, то просто развалится на части прямо здесь, на этом холодном каменном полу. Она дышала. Медленно. Тяжело. Не идеально, но достаточно для того, чтобы мысли перестали скакать, как загнанные звери, и начали понемногу выстраиваться в хрупкий, но всё же подобие порядка. И только когда сердце перестало колотиться с той бешеной скоростью, которая грозила разорвать грудную клетку изнутри, Люпин рискнула открыть глаза и посмотреть по сторонам уже осознанно, а не тем мутным, испуганным взглядом, который выхватывает из реальности обрывки и тени. В первую очередь она попыталась понять, откуда берётся этот жуткий, пронизывающий холод, который, казалось, просачивался сквозь тонкую кожу и добирался до самых костей. И тут же вспомнила: ведь было лето. Самое настоящее, душное, липкое лето, когда воздух стоял плотной горячей стеной и единственным спасением становилась тонкая хлопковая футболка, в которой она и засыпала сегодня — или, чёрт возьми, прошлой ночью, или когда это было? — раскинувшись поверх одеяла, потому что даже прикосновение простыни казалось невыносимым. Она помнила запах расплавленного асфальта за окном, помнила надоедливый стрекот цикад, который обычно мешал ей заснуть, помнила, как ворочалась с боку на бок, проклиная эту ненавистную жару, которая не давала сомкнуть глаз до самого рассвета. А теперь она стояла на ледяном полу в одной футболке и тряслась так, словно её бросили в морозильную камеру. Собрав остатки воли в кулак — а это было непросто, потому что воля таяла на глазах, как снег под солнцем,— Элизабет опёрлась обеими руками о подоконник и, с трудом разогнув занемевшие ноги, всё-таки выпрямляясь в полный рост. Её шатало, как молодое деревце на ветру, несколько секунд она балансировала, готовая в любой момент снова рухнуть вниз, но постепенно равновесие вернулось, и она смогла стоять самостоятельно, хотя колени всё ещё предательски подрагивали. Только тогда, когда она наконец утвердилась на ногах достаточно прочно, чтобы не бояться упасть при малейшем движении, Элизабет подняла голову и посмотрела в окно. То, что она увидела, заставило её кровь застыть в жилах быстрее, чем любой мороз. За окном падал снег. Это был не просто снегопад — это была белая, непроглядная стена из миллионов снежинок, которые кружились в бешеном танце, гонимые ледяным ветром, и залепляли всё вокруг так плотно, что невозможно было разглядеть ничего дальше нескольких метров. Голые, скрюченные деревья с чёрной, обугленной корой гнулись до самой земли под тяжестью сугробов, которые, должно быть, копились здесь не один день, а то и не одну неделю. Неба не существовало вовсе — вместо него над землёй нависала тяжёлая, свинцовая муть, та бесконечная серость, которая бывает в самую глухую, самую беспросветную зимнюю пору, когда кажется, что солнце умерло и уже никогда не вернётся. Но ведь было лето. Она же точно помнила, что было лето. Элизабет моргнула, надеясь, что наваждение исчезнет, что снег растает, как только она отведёт взгляд и посмотрит снова, но чуда не произошло: снег всё так же сыпался за окном, холод всё так же вгрызался в её обнажённые руки, и реальность даже не думала становиться милосерднее. Именно в этот момент, когда её мозг отчаянно пытался найти хоть какое-то рациональное объяснение происходящему, она обратила внимание на само окно — на его раму, на створки, на стёкла, которых... не было. Это было совершенно не то окно, которое должно было находиться в её спальне. У неё в комнате стояли огромные, в полстены, окна из матового чёрного алюминия — узкие профили, которые казались нарисованными на стекле, и с широким подоконником, где в трёх глиняных горшках доживала свой век герань, которую вечно забывали поливать. А здесь... здесь была каменная арка, грубая, старая, выложенная из тёсаного камня, с остатками когда-то бывшей деревянной рамы — гнилой, рассохшейся, с выпавшими стёклами, сквозь пустые проёмы которых ветер беспрепятственно задувал в комнату колючий снег. Это окно было древним. Оно могло принадлежать какому-нибудь средневековому замку или заброшенной крепости, но никак не её уютной, пусть и немного потрепанной, комнате в отдельном крыле академии. Элизабет перевела взгляд на шторы — или на то, что от них осталось. Когда-то, вероятно, это были плотные, дорогие портьеры, но теперь они висели жалкими, истлевшими лохмотьями, присыпанными пылью и паутиной. Края ткани были не просто порваны — они были разодраны в клочья с такой нечеловеческой силой и слепой яростью, будто некто огромный и страшный вцепился в них когтями и вырвал из креплений, не оставив на ткани ни одного ровного обрыва. — Что за хрень? — её брови нахмурились. Паника уже не так волновала, как неизвестное местоположение. Она сделала шаг назад, пытаясь понять правильно ли всё видит. И тогда, медленно, очень медленно, словно боясь увидеть то, что приготовила для неё реальность по ту сторону её спины, Элизабет повернула голову и посмотрела назад. Это была не её комната. Всё, что она приняла за свою спальню в той лихорадочной полутьме, оказалось огромным, мрачным, продуваемым всеми ветрами залом. Не спальня — нет, ни одна спальня не может быть такой большой и такой пустой. Высоченный, теряющийся где-то во тьме сводчатый потолок, пересечённый толстыми деревянными балками, половина из которых обломана и свисает вниз жуткими обрубками. Стены из грубого серого камня, покрытые не просто паутиной, а целыми пластами пыли и грязи, налипшей за столетия запустения. На стенах — странные тёмные разводы, которые вполне могли быть и старой плесенью, и чем-то гораздо более зловещим, о чём Элизабет предпочла не думать. Вместо её уютной кровати с пружинным матрасом и пуховым одеялом здесь стояла огромная королевская кровать из тёмного, почерневшего от времени дерева — пусть не новая, пусть потрёпанная, с облупившейся резьбой на высоком изголовье и истлевшим балдахином, свисающим жалкими лохмотьями, но всё ещё величественная, как память о ком-то, кто когда-то спал под этими сводами. Вместо тумбочки, где обычно лежали её телефон, книга и стакан воды, здесь стоял массивный дубовый сундук, окованный ржавым железом, — старый, с глубокими царапинами на крышке и замком, который, казалось, не открывали уже целую вечность. В комнате не было ничего живого. Ничего тёплого. Ничего, что напоминало бы о доме. Здесь, должно быть, никто не жил уже очень и очень давно. Сто лет или двести, или, может быть, никогда и не жил, потому что это место было создано не для жизни — оно было создано для того, чтобы в нём замерзали, сходили с ума и умирали в одиночестве. Элизабет судорожно выдохнула, и её дыхание тут же превратилось в густое облако пара, растерзанное сквозняком, гуляющим по залу. Она обхватила себя руками, вцепившись в собственные плечи так сильно, что побелели костяшки пальцев, но это не помогало. Тонкая летняя футболка, которая ещё час назад — или год назад, или в другой жизни — была её спасением от духоты, теперь казалась издевательством. Люпин закрыла глаза и начала медленно, расслабленно считывать до десяти, пытаясь уложить в голове всю ту лавину новой информации, которая обрушилась на неё за последние несколько минут. Если это Алек решил устроить ей очередную тренировку — такую, с перемещением посреди ночи в неизвестно куда, — то она точно задушит его во сне. Голыми руками и с большим удовольствием. Когда она снова открыла глаза, её радужки уже успели обрести золотое сечение — тонкую вольфрамовую кайму вокруг зрачков, — и по коже разлилось приятное, глубокое тепло. Удобно всё-таки быть вульфом: высокая температура тела для неё не проблема, а вполне себе норма, спасительная в любую стужу. — Идёт он нахрен со своими учениями, — пробормотала девушка, проведя пятернёй по спутанным волосам, и окончательно взяла себя в руки. Правило номер пять, выученное ещё на первых порах: никогда не впадать в панику. В непонятных ситуациях полагается холодная голова, закрытое сердце и никаких лишних эмоций. Страх — плохой советчик, а истерика — верный способ подохнуть там, где можно было бы выжить. Люпин щёлкнула пальцами — короткий, сухой звук рассёк тишину заброшенного зала, — и летняя футболка на ней бесшумно сменилась куда более удобным обмундированием. Чёрные джинсы, плотно облегающие ноги, но не сковывающие движений; чёрная кофта с длинным рукавом и свободным кроем, в которой легко двигаться и ещё легче превращаться, если придётся. И немного пафоса на ногах — сапоги на устойчивом каблуке, потому что, если уж судьба зашвырнула тебя неизвестно куда, выглядеть при этом нужно достойно. Как учила мама. Она переступила с ноги на ногу, прислушиваясь к себе. Тепло внутри держалось ровно, холод снаружи больше не казался таким страшным. — Ну что ж, — сказала она пустоте, и голос её прозвучал уже совсем спокойно, почти деловито. Только она хотела продолжить фразу — добавить что-то язвительное для храбрости или просто выдохнуть накопившееся напряжение, — как резкий звук из коридора прервал её. Что-то упало. Что-то тяжёлое, судя по глухому, вязкому стуку, который эхом раскатился по каменным сводам и затих где-то в глубине этого проклятого места. Люпин замерла, не дыша, и тут же сконцентрировала все свои ощущения на том, что происходило за дверью. Благодаря постоянным тренировкам, которые Алек вбивал в неё с упорством маньяка, она запросто могла увидеть картину там, куда не дотягивались глаза. Главное — слышать и чувствовать чужую энергию, ведь всё в этом мире имело свою силу: и камень, и дерево, и даже холодный воздух, пропитанный вековой пылью. — Frunza ascunde, Ramura tace, Umbra devine carne, — прошептала она едва слышно, и древние слова заклинания поползли с её губ, как змеи, сворачиваясь в тугие кольца вокруг её тела. С этой фразой Люпин ступила в тень, что притаилась в углу комнаты, и та приняла её, как родную, — холодная, липкая, она обволокла девушку со всех сторон, полностью растворяя её очертания в своей непроглядной черноте. Элизабет натянула маску на лицо, которую всегда надевала перед боем, за которой не видно ни страха, ни сомнений, ни усталости. Только холодный расчёт и готовность рвать. Этому заклинанию её обучила Клэр год назад, и оно до сих пор оставалось одним из самых сложных в её арсенале. Оно задействовало слишком много сил — особенно если маг не использовал палочку, а Люпин не держала этот бесполезный кусок дерева в руках уже несколько лет. Палочка, как она считала, была просто инструментом концентрации: все эмоции — и негативные, и позитивные — сжимались в одной точке, а держать их в одном месте, по её мнению, было чертовски опасно. Зачем иметь посредника, чтобы колдовать, когда ты сам всегда сочился магией с ног до головы? Нужно было просто разобраться, как её контролировать. А контроль магии, как выяснилось, был ещё цветочками — сложнее всего почувствовать магию в себе на первых порах, особенно когда мысли вечно были не здесь, а где-то далеко. — Двинешься хоть пальцем — и мой острый коготок разорвёт твою красивую нежную шейку, — голос Элизабет прозвучал прямо над ухом незнакомки, которую она уже держала. Одной рукой она схватила девушку за плечо, прижимая к себе, другой — вцепилась в чужую глотку со спины, чувствуя, как под её пальцами бьётся сонная артерия. — Тёплое же у тебя приветствие, — заложница устало усмехнулась, но на удивление не сопротивлялась. Ни попытки вырваться, ни резкого движения, ни даже страха в голосе. Спокойствие, граничащее с насмешкой, — Давина. Люпин потерялась буквально на секунду. Одно мгновение — короткое, хрупкое, как сосулька на весеннем солнце, — когда это имя, её волчье имя, прозвучало в этих стенах, где оно не имело права звучать. Но девушке, что стояла в её захвате, этого мгновения хватило. Быстрое, отточенное движение — и чужая ладонь уже оттянула руку Люпин в сторону, разрывая хватку. А следом — короткий, резкий, как удар хлыста, шёпот. Заклинание ударило Элизабет в грудь с такой силой, что её отбросило на несколько метров назад, и в воздухе между ними с противным звоном захлопнулся купол. — Стерва, — прорычала Люпин, поднимаясь с каменного пола и отряхиваясь. Но на её губах уже расползалась дикая усмешка, которая всегда появлялась перед хорошей дракой, перед тем, как можно было выпустить зверя на волю и не думать о последствиях. Бой обещал быть интересным. Кровь стучала в висках, магия пульсировала под кожей, и холод вокруг больше не имел никакого значения. — Рада, что со временем твои вкусы не меняются, — девушка усмехнулась в ответ, делая шаг вперёд, и плавным, почти танцевальным движением скинула капюшон. Свет луны — тусклый, призрачный — упал на её лицо. — Клэр? — выдохнула Люпин, и всё внутри неё оборвалось. Она замерла, не в силах пошевелиться, потому что её мозг отказывался верить тому, что видели глаза. Она точно не чувствовала энергию сестры всё это время. Она вообще ничего не чувствовала, кроме тёмного, пожирающего, чужого присутствия, которое вползло в коридор вместе со звуком падения. Но сейчас, глядя на знакомые черты, она понимала: это Клэр. И одновременно — не совсем. — Что с тобой? — спросила Элизабет, и голос прозвучал глухо, растерянно, совсем не так, как подобает волку, готовому к бою. Клэр и раньше была красива, настолько, что у парней перехватывало дыхание, но теперь в ней появилось что-то новое. Она сильно выросла, стала выше почти на голову, плечи расправились, осанка сделалась королевски прямой. Но главное — взгляд. Раньше он был живым, искрящимся, с вечной искоркой ехидства где-то в глубине. Теперь он стал чёрным. Не тёмно-карим, не серым в полумраке — именно чёрным, как бездна, как та тень, в которой только что пряталась Люпин. Ехидство осталось, но оно стало жёстче, острее, опаснее. — С возвращением, Давина, — улыбнулась Клэр, и в этой улыбке было столько всего, что Элизабет не могла разобрать — радость, печаль, злость, ожидание, — всё перемешалось в один тугой, горячий комок. — Мы заждались.

***

Сколько бы Элизабет ни пыталась выпытать у знакомой, что, чёрт возьми, происходит — где они находятся, почему здесь снег посреди лета, и как Клэр вообще оказалась в этом заброшенном замке, — та лишь кратко улыбалась краешком губ и молча шла вперёд, не удостаивая ни один из вопросов даже мимолётного ответа. Если бы не волчья интуиция, которая отчаянно и настойчиво кричала следовать за Клэр и не перечить, Люпин бы давно напала со спины, сплела тугие магические путы, аннулирующие любую колдовскую силу, и уже потом вытрясла бы из подруги правду любыми доступными способами. Обычно это заклинание отлично срабатывало с Микки или с той же Клэр во время их маленьких спаррингов, которые они устраивали по вечерам, когда наскучивали обычные тренировки — десять минут полной магической глухоты, ты беззащитен, как только что родившийся щенок. Хотя сейчас, глядя на то, как уверенно и плавно двигалась впереди неё эта новая, незнакомая Клэр, Элизабет с неохотой признавалась себе, что нынешняя версия подруги запросто развеет все путы и заклинания одним лишь взглядом. Когда они наконец вышли из старого замка — миновав длинный тёмный коридор, где по стенам тянулись странные символы, которые Люпин не узнала, и покосившуюся дверь, которая, казалось, держалась на честном слове и вековой плесени, — девушка повела гостью не к выходу из этого проклятого места, как надеялась Элизабет, а наоборот, в самую глубь леса, который раскинулся за стенами мрачной каменной громады. Лес выглядел так, словно давно умер, но забыл об этом: голые, чёрные деревья тянули к небу корявые ветви, напоминающие скрюченные пальцы мертвецов, а земля под ногами была усыпана не листвой, не хвоей, а какими-то острыми шипами, которые хрустели под сапогами Люпин, как мелкие кости. На несколько секунд Элизабет почувствовала себя так, будто шагнула прямиком в старую сказку про Спящую красавицу. От этого места веяло смертью, холодом и всепоглощающей пустотой, которая пробирала до костей сильнее любого зимнего ветра, пожирала тебя со всех сторон, не оставляя ни щёлочки для тепла, ни надежды, ни даже простой человеческой мысли о том, что когда-нибудь всё это закончится. Единственное различие между той сказочной историей и реальностью заключалось в том, что вместо Малефисенты — тёмной феи, что прокляла принцессу и оплела замок шипами, — здесь была её наследница. Наследница, которая оказалась краше, сильнее и, судя по всему, гораздо опаснее своего легендарного предка. Самое жуткое, как заметила Люпин, заключалось в том, что этот мёртвый, дремучий лес словно чувствовал свою королеву. Ветки, которые ещё минуту назад торчали в разные стороны, ощерившись острыми шипами, начинали незаметно изгибаться, распускаться перед ведьмой, пропуская её вперёд, как верные слуги, которые не смеют преграждать путь своей госпоже. Шипы не задевали и Люпин — они словно замирали на мгновение, когда она проходила мимо, — но стоило ей обернуться назад, как сердце пропускало удар. Прохода больше не было. Там, где они только что шли, стена из переплетённых колючих ветвей выросла так плотно, что даже луч света не просочился бы сквозь эту живую, дышащую преграду. — Не отставай, — произнесла Клэр, не оборачиваясь, и это были единственные слова, которые она соизволила вымолвить с тех пор, как они покинули замок. В её голосе не было угрозы и не было мольбы — только простая констатация факта, ледяное спокойствие, которое почему-то напрягало Элизабет сильнее любых криков и проклятий. Пройдя ещё несколько сотен метров — каждый из которых давался Люпин с трудом, потому что под ногами то и дело попадались корни и камни, а напряжение, скопившееся в теле, требовало выхода, которого не было, — девушки наконец остановились. Перед ними, посреди небольшой круглой поляны, стоял колодец. Не такой, какие обычно встречаются в деревнях — с деревянным срубом и воротом для подъёма воды, — а древний, каменный, сложенный из массивных серых блоков, покрытых мхом и какими-то чёрными, похожими на запёкшуюся кровь, разводами. Из колодца тянуло холодом, но не тем, привычным уже для Люпин, а каким-то другим — исходившим не снаружи, а из глубины, из самой бездны, куда не проникал даже свет. Элизабет с недоверием и растущей тревогой следила за чужими действиями. Клэр опустилась на одно колено прямо в снег, не обращая внимания на промёрзшую землю, и из складок своего длинного тёмного плаща извлекла маленький кожаный мешочек, перетянутый у горлышка серебряной нитью. Развязав его, она начала рассыпать содержимое — какую-то неизвестную Люпин траву, мелкую, почти чёрную, с горьким, дурманящим запахом, — ровным кругом вокруг колодца, не пропуская ни одного сантиметра. А затем ведьма заговорила. Сколько бы Элизабет ни старалась, напрягая слух до предела, она не могла разобрать ни слова, ни языка, ни даже отдельных звуков. Слова сплетались в единый, тягучий поток, в котором не было ни начала, ни конца, только ритм — гипнотический, заставляющий кровь стучать в висках, а сердце биться в такт этим древним заклинаниям. Это был не английский, не испанский, не тот древний язык, которому их учила Клэр на первых порах. Это было что-то более старое и тёмное. То, что не предназначено для чужих ушей. И в тот момент, когда голос Клэр достиг какой-то невидимой кульминации, воздух вокруг сгустился до состояния киселя, а тени под деревьями зашевелились, словно живые, ведьма медленно подняла руки вверх — туда, откуда на них, на этот лес, на этот проклятый колодец, не глядя, смотрело чёрное, беззвёздное небо. С того самого направления, откуда они пришли раздался оглушительный, душераздирающий крик. Вороны. Десятки, сотни воронов, сорвавшихся со своих ночных насестов разом, поднялись в воздух, заслонив собой и без того скупой свет. Их крылья хлопали с таким оглушительным шумом, словно тысячи тканей разрывали одновременно, а карканье слилось в один сплошной, пронзительный вопль, от которого заложило уши и захотелось упасть на колени, закрывая голову руками. Следом, из той же самой чёрной глубины, из того же проклятого направления, донёсся вой. Жуткий, протяжный, полный такой тоски и голода, что у Элизабет — у вульфа, у той, кто сама могла превращаться в зверя — подкосились ноги. Это был не просто вой, это была песня смерти. И она, казалось, приближалась. Клэр стояла недвижимо с поднятыми к небу руками, и на её лице, освещённом лишь бледным светом падающего снега, застыла улыбка. — Они уже здесь, — в голосе Сильвестр не было ни капли той прежней теплоты, с которой она когда-то учила Элизабет заклинаниям, делилась последним пудингом и лечила раны после неудачных вылазок. Только холод и знание того, что должно случиться дальше. Элизабет не успела ни ответить, ни сделать хоть одно движение — даже моргнуть, Клэр щёлкнула пальцами, и этот короткий звук рассёк воздух, как удар кнута. В то же самое мгновение тело Люпин перестало ей подчиняться, словно кто-то перерезал невидимые нити, связывающие её разум с каждой мышцей и суставом, с каждым крошечным нервным окончанием. Она чувствовала себя марионеткой в руках безжалостного кукольника — руки безвольно повисли вдоль туловища, ноги свело судорогой, даже веки отказывались моргать по её приказу. А затем, под действием чужой воли, её тело развернулось, сделало два ровных шага к колодцу — и шагнуло в пустоту. В глазах Люпин, когда она летела вниз, разрезая ладонями ледяной воздух, который больше не имел никакого значения, не было страха. Ни капли того животного, первобытного ужаса, который должен был бы охватить любого нормального человека, падающего в тёмную, пахнущую смертью бездну. Вместо этого в её золотистых радужках плескалась холодная, горькая насмешка над собой. Она знала что так будет. Знала, ещё когда шла за Клэр через этот проклятый лес, когда слушалась волчьей интуиции, кричащей следовать за ведьмой. Урок о том, что самые опасные, самые острые ножи всегда вонзаются в спину теми, кого ты впустил в своё сердце, — она усвоила давно. Этот урок преподнесли ей те, кого она считала самыми родными. С того дня Элизабет дала себе клятву, которую не нарушала до сих пор: в этом мире нет доверия никому. Абсолютно никому. Даже себе. И сейчас, падая в колодец, она чувствовала только одно: ледяное, спокойное «я же говорила», которое билось где-то в груди последней горькой усмешкой. В последнее мгновение, прежде чем каменные стены колодца сомкнулись над ней, скрыв небо, деревья и снег, она успела увидеть лицо Клэр, склонившейся над краем. Ведьма смотрела на неё сверху вниз и улыбалась — широко, почти безумно, с таким восторгом, какой бывает у человека, замыслившего нечто грандиозное и наконец дождавшегося своего часа. Ведьма махала ей пальцами — небрежно, игриво, как машут на прощание старому другу, которого больше никогда не увидят. Или как машут жертве, которая только что сама шагнула в расставленную ловушку. Элизабет закрыла глаза. Не от страха, не от отчаяния — просто чтобы не видеть больше этого лица, этих пальцев, этой предательской улыбки, которая будет сниться ей в кошмарах ещё долгие годы, если она, конечно, выживет после этого падения. И в тот самый миг, когда веки сомкнулись, а мир погрузился во тьму, которую не мог разогнать даже её вульфий взгляд, из глубин колодца вырвалось пламя. Синее. Холодное. Живое. Оно окутало её тело со всех сторон — не обжигая, не плавя кожу, как обычный огонь, но проникая внутрь, в каждую клеточку, в каждый сосуд, в каждую частичку её существа. Синее пламя лизало руки, лицо, волосы, забиралось под одежду, заполняло лёгкие — как вода. Элизабет перестала чувствовать, где заканчивается она и начинается этот странный, поющий на непонятном языке пожар. Он поглощал её всю без остатка. А Клэр сверху смотрела, как синее зарево разгорается всё ярче, освещая изнутри древний колодец. — До встречи, — прошептала она и сильнее окуталась в свой капюшон, растворяясь в воздухе. Люпин понятия не знала, сколько времени падала в этой тьме, насколько сильно огонь поглотил её плоть и сколько ещё будет длиться этот кошмар.

***

— Давно не виделись, искатель приключений, — раздался мужской голос откуда-то из-за спины, мягкий, чуть хрипловатый, с той непередаваемой интонацией, от которой внутри всегда становилось тепло и спокойно, словно ничего плохого в мире просто не могло случиться. Тьма, окружавшая Элизабет всего мгновение назад, начала понемногу обретать очертания, как проявитель на старой фотографии. Комната, дом, улица — всё собиралось из кусочков, из теней, из полузабытых воспоминаний, и через несколько долгих, тягучих секунд Элизабет поняла, что снова стоит возле своего дома. Но не того, в котором жила сейчас, а того, первого, самого родного, где пахло пирогами по утрам и где половицы пели под ногами знакомую с детства мелодию. Аура здесь была совершенно другая, не похожая ни на что, что Люпин когда-либо ощущала в мире живых: тихая, монотонная, почти неживая, но в то же время настолько убаюкивающая, что не хотелось уходить, не хотелось дышать слишком громко, не хотелось даже моргать, потому что каждое движение могло разрушить эту хрупкую, драгоценную иллюзию покоя. Повернув голову в сторону — медленно, боясь спугнуть видение, — Лиззи увидела его. Молодого деда, каким он был на старых фотографиях, что доставались только в тоскливые вечера. Он стоял подле дома, прислонившись к стене, в своей излюбленной старой рубахе в клетку и износившихся штанах, которые бабушка велела выкинуть ещё лет десять назад, но он так и не выкинул — невозможно расставаться с вещами, в которых чувствуешь себя собой, особенно когда с каждым годом таких вещей становится всё меньше. Мужчина сел на одно из толстых брёвен, приготовленных для растопки, — огромный топор торчал из деревянной колоды рядом, напоминая о том, чем он занимался до того, как почувствовал приближение внучки, — и смотрел на неё. С той самой тёплой, всё понимающей, всё прощающей улыбкой, которая никогда не покидала его лица, даже когда жизнь била наотмашь и, казалось, сил не оставалось даже на то, чтобы просто встать с кровати поутру. С их последней встречи прошло так много времени, что у Элизабет перехватило дыхание от одной только мысли об этом. И малышка, которую он когда-то учил держать топор и называл своим маленьким искателем приключений за вечную тягу лазить там, где не надо, и находить проблемы на ровном месте, сильно изменилась. В её глазах больше не бушевал тот детский, азартный огонёк, который заставлял её верить, что весь мир лежит у её ног и стоит только протянуть руку — и любая мечта станет реальностью. Теперь там плескалась только всемирная усталость, такая глубокая и всепоглощающая, что её хватило бы на десять жизней, и тоска — бездонная, о которой не говорят вслух, потому что если начать, то уже не остановишься, а остановиться — значит признать, что ничего уже не исправить. Если бы сердце Хьюгмана всё ещё билось, если бы оно могло чувствовать так, как чувствовало при жизни, — оно бы остановилось в этот самый миг. Остановилось бы от боли и от той страшной, невыносимой тоски, которую он видел в глазах своей девочки. — Дедушка, — вымолвила девушка, и голос её прозвучал так тихо, что казалось, кроме неё самой никто в этом мире этих слов не услышал — даже ветер, даже деревья, даже тени, что бродили по двору без дела, не обратили бы внимания на такой тихий, почти невесомый звук. Но он слышал. Он всегда её слышал и слушал — даже тогда, когда она молчала, не зная, что хочет сказать. Люпин рванула вперёд, не чувствуя под ногами земли, не замечая брёвен, не видя ничего, кроме этого лица, этого человека, этой частицы её прошлого, которая вдруг стала реальнее всего настоящего. Она крепко обняла его за шею, вцепившись пальцами в ткань старой рубахи так сильно, словно боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как только она ослабит хватку. Снова этот запах, — табак вперемешку с древесиной — который она любила в детстве, когда забиралась к нему на колени и слушала бесконечные истории о прошлом, о войне, о любви, о том, как важно оставаться человеком, даже когда весь мир вокруг тебя превращается в ад. Запах, который она ни с чем не могла спутать, который искала в других людях, в других домах, в других жизнях — и никогда не находила, потому что такого просто не могло быть больше ни у кого. — Я так скучала, — прошептала она, шмыгнув носом, и слёзы, которые она сдерживала так долго, что уже забыла, когда плакала в последний раз, наконец прорвали плотину и потекли по щекам. — Я так сильно скучала, — повторила она, снова и снова, словно если произнести это достаточно много раз, то боль станет хоть немного слабее, а он останется здесь, с ней, и не придётся снова прощаться. — Тише, Давина, тише, — Хьюгман медленно гладил её по волосам, чуть покачиваясь из стороны в сторону, как в далёкие времена, когда она была совсем крохой и просыпалась ночью от страшных снов, которых потом не могла вспомнить, но помнила только его руки — большие, шершавые, мозолистые от работы, но такие нежные. За это время разлуки случилось слишком много всего — столько, что любой другой на её месте давно бы сломался, рассыпался на кусочки и перестал собирать себя заново. И то, что она всё ещё здесь, всё ещё держится и идёт вперёд, несмотря на боль, усталость, бесконечные предательства, — это уже было подвигом, даже если она сама этого не признавала. — Я тоже скучал, — добавил он, от чего сердце сжалось ещё сильнее, — но ты же понимаешь, что ещё рано. Лиззи хотела сказать ему так много всего — всё, что копилось годами, всё, что она не решалась произнести вслух даже в самые тёмные, самые откровенные ночи, когда кажется, что стены вот-вот рухнут и похоронят тебя под своими обломками. Хотела спросить о стольких вещах, на которые при жизни он так и не успел ей ответить, — о том, правильно ли она живёт, туда ли идёт, тех ли людей впускает в своё сердце и стоит ли вообще кому-то позволять туда входить после всего, что случилось. Хотела попросить забрать её наконец к тем людям, по которым она так отчаянно тосковала все эти годы — к нему, к бабушке, ко всем, кто ушёл и оставил её одну в этом холодном, жестоком мире, который продолжает вращаться, не спрашивая, готова ли она к этому. — Справишься, — произнёс Хьюгман, словно прочитав все её мысли, и мягко положил свои большие тёплые ладони на её щёки, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда значила: «Я в тебя верю, даже когда ты сама в себя не веришь». — Ты Хауэлл. Ты не можешь не справиться, Давина. Это у нас в крови — подниматься, отряхиваться и идти дальше, сколько бы раз нас ни сбивали с ног. — Но... — попыталась возразить она, потому что внутри всё кричало, что на этот раз сил может не хватить, что чаша переполнилась. Ведь даже самая крепкая чаша даёт трещину, если в неё слишком долго льют горечь. — Всё, что сейчас происходит за пределами твоего сознания, — перебил он её мягко, но твёрдо, его голос приобрёл неспешную, весомую интонацию, с которой в детстве он рассказывал важные истории, — это не выдумка и не сон, который закончится, когда ты откроешь глаза. Это горькая реальность, Давина. Мир без тебя не стоял на месте, он жил, менялся, а когда ты проснулась, он оказался совсем не таким, каким ты его оставила. Думай, что ты сейчас как путешественник во времени, который шагнул в будущее, или спящая красавица из сказки. Но запомни главное: всё, что сейчас происходит, это реальность. Здесь нет для тебя угрозы или врагов, — он подчеркнул каждое слово, вкладывая в них всю ту веру, которая когда-то помогала ей выживать. — Помни об этом, Давина. Он поцеловал её в макушку — легким, почти невесомым поцелуем, а по всему телу разлилось то самое детское чувство защищённости, когда ты знаешь, что, что бы ни случилось, есть кто-то, кто прикроет твою спину, — а затем отстранился, и Элизабет с ужасом поняла, что он перестал её видеть. Совсем. Словно она стала призраком, словно её не было здесь, словно весь этот разговор, эти объятия, эти слёзы были лишь плодом её воображения, а он продолжал жить своей жизнью, в которой больше не нашлось места для внучки. Хьюгман замахнулся — раз, второй, — и с глухим, сочным стуком разрубил бревно, стоявшее перед ним, ровно пополам, даже не поморщившись от усилия. Он работал так, будто ничего не произошло, будто не было никакой Элизабет, которая только что рыдала у него на груди, будто он просто коротал вечер за привычным делом, ожидая, когда жена позовёт ужинать. От его движений веяло спокойной, уверенной силой, которая приходит с годами и опытом, — ни одного лишнего жеста, ни капли потраченной впустую энергии. — Дорогой, — из окна, которое только что было пустым и тёмным, выглянула молодая девушка, и сердце Элизабет пропустило удар. Она узнала бы это лицо из тысячи. Русые кудрявые волосы были собраны в низкий, чуть небрежный хвост, открывая милые веснушки, рассыпанные по скулам. А на лице сияла самая яркая, самая тёплая улыбка, которую Лиззи когда-либо видела у своей бабушки. Она была молодой здесь — такой же молодой, как на свадебных фотографиях, где они с Хьюгманом стояли обнявшись под старым дубом и не верили, что у них будет целая жизнь впереди, полная счастья, боли, потерь и той любви, которая не умирает даже после смерти. — Если ты сейчас не зайдёшь, то останешься без обеда, — притворно строгим тоном произнесла она, но улыбка выдавала её с головой. — Джейк уже... — Пап! — громкий, звонкий возглас девочки пронзил тишину вечера и прошёлся эхом по всему дому, заставив стены содрогнуться. — Ада опять забрала мою игрушку! — в голосе слышалась неподдельная, искренняя обида. — Папуль! — возле Ванессы выскочила ещё одна маленькая головушка, и у Элизабет перехватило дыхание. Яркие рыжие локоны, вьющиеся непослушными кудряшками вокруг бледного личика, и глаза, такие голубые и чистые, что напоминали безоблачное небо летним утром — самое милое и невинное создание, которое Лиззи видела только на старых фотографиях, которые бабушка доставала, когда думала, что никто не видит, и плакала над ними тихо-тихо, чтобы никого не тревожить своим горем. Ада. Её любимица, её огонёк, её маленькая ведьма, которая никогда не вырастет в этом мире. Синее пламя в глазах, которое бабушка всегда называла "даром предков", и огонь на голове, который невозможно было спутать ни с каким другим оттенком рыжего. Девочка построила самые невинные глазки, на какие только была способна — а она была способна на многое, когда речь шла о том, чтобы получить желаемое, — и надула щёчки так, что они стали похожи на два маленьких яблочка. — Хоуп не хочет со мной играть в куклы, — пожаловалась она жалобным, капризным тоном, который одновременно раздражал и умилял до слёз, — а Джейк не читает ту книжку, хотя оба обещали! Ада крепче сжала в руках игрушечного волчонка — потрёпанного, с оторванным ухом и зашитым бочком, — который когда-то принадлежал её матери и который теперь стал её талисманом, оберегающим от ночных кошмаров. Хьюгман устало, но с бесконечной нежностью улыбнулся, поставил топор рядом с колодой и неторопливо подошёл к окну. Он протянул руку и потрепал дочь по голове — так, как делал это тысячи раз, с той бережной, отцовской любовью, которая не требует слов и не нуждается в объяснениях. Он всю жизнь будет благодарен за своих детей, которых ему подарила судьба — за Джейка, серьёзного не по годам, за Хоуп, тихую и мечтательную, и за эту маленькую рыжую бестию, которая, казалось, состояла из одних эмоций и желаний, — и за счастливую семью, которую они построили вопреки всему: войнам, потерям, болезням и тем временам, когда опускались руки и казалось, что дальше — только пустота. Он был уверен, что в будущем у каждого из них будет такая же счастливая, долгая жизнь, полная тёплых вечеров, звонких детских голосов и любви, которая передаётся из поколения в поколение, как фамильный секрет или как проклятие — но это было лучшее проклятие, какое только можно было пожелать. — Если обещали, значит, нужно выполнять, — сказал он с мягкой, но непреклонной строгостью, которая не оставляла сомнений в том, что шутки в сторону и дело серьёзное. — Передай им, что отец сказал: кто не выполнит королевский указ, тот пойдёт чистить картошку и топить баню. И никаких "но". В глазах Ады зажглись озорные искры — она обожала, когда отец играл с ними в "королевство", где он был грозным, но справедливым монархом, а они — его верными подданными. Девочка чуть наклонилась вперёд, перегнувшись через подоконник, и быстро чмокнула отца в щёку, а затем, не дожидаясь ответной реакции, спрыгнула с подоконника и рванула с королевским указом к брату и сестре, громко топая маленькими ногами по деревянному полу. — Ты её слишком балуешь, — покачала головой Ванесса, скрестив руки на груди, но улыбка сама не сходила с её лица. Она всегда появлялась, когда женщина смотрела на мужа и детей, её невозможно было стереть даже самым сильным ветром. — Я баловал всех, и тебя в том числе, — ответил Хьюгман с лёгкой усмешкой, сверкнув глазами. — Не надо тут мне. — Как скажешь, — сдалась Ванесса, и её голос потеплел на несколько тонов, потому что спорить с ним о том, как правильно растить детей, было бесполезно — он чувствовал их сердцем, а не правилами из книжек, и это всегда работало лучше любой педагогики. Она сама повторила движение дочери — наклонилась, привстала на цыпочки и поцеловала мужа, но уже не в щёку, а в губы, долгим, неторопливым поцелуем, в котором было столько всего сказано без слов, что хватило бы на целый роман. А затем, отстранившись, добавила чуть строже: — Сильно не задерживайся. Хотелось бы поесть всей семьёй. Вместе. — Ещё пару брёвен — и зайду, — пообещал он, берясь за топор. — Хорошо, — кивнула Ванесса и уже хотела скрыться в глубине дома, как вдруг обернулась назад, прислушиваясь, и её лицо озарилось знакомым выражением, которое означало, что сейчас начнётся разбор полётов. — Джейк! — крикнула она, от чего даже самый шустрый ребёнок замирал на месте. Хьюгман тихо засмеялся — тем глубоким, грудным смехом, который Элизабет не слышала так давно, что забыла, как он звучит, — и вернулся к дровам, закатывая рукава по локоть и обнажая сильные, жилистые руки, покрытые старыми шрамами. Из его уст полился негромкий свист — старинной колыбельной, которую когда-то, много лет назад, напевала ему покойная сестра перед сном, когда они оба были детьми и не знали, что их ждёт впереди. Ту же самую колыбельную потом пела Ванесса своим детям, укладывая их в кроватки и целуя в тёплые макушки, а теперь и сам Хьюгман, сам того не замечая, повторял эту мелодию снова и снова, словно она была частью его самого, вшита в кровь, в память, в каждую клеточку тела, которое уже давно истлело в сырой земле. Элизабет невольно застыла, слушая каждую ноту, впитывая каждую паузу, каждое изменение тембра, потому что знала: этот свист, эта мелодия, этот вечер — всё это было не для неё. Это была чужая жизнь, в которую её впустили на мгновение, только для того, чтобы она увидела, что потеряла. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она просто стояла и слушала, пока музыка не начала затихать, а очертания дома — расплываться, возвращая её обратно во тьму, из которой она пришла.

***

Сознание стало медленно просыпаться, словно выбираясь из глубокого, вязкого омута, в котором не было ни мыслей, ни чувств, ни даже того смутного ощущения себя, которое обычно сопровождает человека даже в крепком сне. Первое, что пробилось сквозь эту спасительную, но пугающую пустоту, была музыка — тихая, тягучая, знакомая до боли в каждой косточке, до дрожи в кончиках пальцев, до того самого ощущения, когда горло перехватывает и хочется плакать, но непонятно от чего — от радости или от той давней, незаживающей тоски. Колыбельная. Старая детская колыбельная, которую ей когда-то напевала мама в те драгоценные вечера, когда возвращалась с работы не слишком поздно и ещё оставались силы на то, чтобы посидеть у кровати, гладить дочь по волосам и тихо, едва слышно выводить эту мелодию — ту, которую пела ей в детстве её собственная мать, передавая из поколения в поколение, как эстафетную палочку, как единственное наследство, которое не отнять, не продать, не потерять при переездах и пожарах. Ту же самую мелодию напевала бабушка, когда Элизабет оставалась у них на лето и они сидели на старом крыльце, провожая закат и слушая, как стрекочут кузнечики в высокой траве. И дедушка напевал её — иногда, когда думал, что никто не слышит, когда колол дрова или чинил забор, и его хрипловатый, чуть сбивающийся на высоких нотах голос разносился по всему двору, заставляя ветер замедляться и птиц замолкать, чтобы послушать. Это была именно та мелодия, которую напевал Хьюгман всего несколько мгновений назад, в том видении, которое уже начало стираться из памяти, как стираются сны после пробуждения, оставляя лишь смутное ощущение тепла и неизбежной потери. Сознание цеплялось за эту мелодию, как падающий за ветку, которая трещит, и тянуло её за собой на поверхность — из темноты, тишины и небытия. Элизабет ещё не понимала, где находится, не помнила, что случилось, не могла вспомнить даже собственного имени, но она помнила эту песню. Она всегда будет помнить её. Холодное, влажное полотенце коснулось лба — неожиданно, вызывая мурашки, которые побежали по коже от самой переносицы до кончиков пальцев, а затем и дальше, вниз по позвоночнику, заставляя тело неуютно поёжиться. Контраст между тем тягучим, почти медитативным теплом, в котором пребывало её сознание секунду назад, и этим резким, неприятным прикосновением к разгорячённой коже был настолько сильным, что Элизабет чуть не открыла глаза, чтобы понять, откуда взялся этот холод и кто посмел вторгаться в её сон без спроса. — Не стоит, — голос был низким, мягким, с бархатистой хрипотцой, которая действует на уставший разум лучше любого снотворного, потому что в ней нет ни угрозы, ни давления, ни даже намёка на то, что от тебя что-то требуется, — только спокойствие и забота. Чужая рука, которая положила полотенце, задержалась на её лбу чуть дольше положенного — пальцы были прохладными, чуть шершавыми, как будто их обладатель много работал руками или давно не пользовался увлажняющими кремами, но в этом прикосновении было что-то настолько родное, что Элизабет не захотелось отдёргиваться, хотя обычно она терпеть не могла, когда кто-то трогал её без разрешения, особенно лицо. — Просто отдохни ещё немного, Эли, — продолжил голос, и это имя — короткое, почти домашнее, которое никто не называл уже несколько лет, потому что в последнее время все звали её либо Люпин, либо Элизабет, либо Давина, — прозвучало так, будто его произносили тысячи раз, будто оно всегда лежало на этом языке, дожидаясь своего часа, — ты многое перетерпела за последние несколько часов. — Зачем? — её собственный голос прозвучал чужим, хриплым, словно она не пила несколько дней или кричала так долго, что сорвала связки. В этом одном слове было столько всего: и невысказанный вопрос о том, почему он здесь, и сомнение в том, что происходит на самом деле, и страх, что если она сейчас откроет глаза, то никого не увидит, потому что всё это — всего лишь очередная галлюцинация умирающего мозга, который отказывается принимать суровую реальность. — Тише, — голос стал ещё мягче, ещё глубже, он обволакивал её сознание, как тёплый плед, как вода в ванне, когда температура подобрана идеально и не хочется вылезать, даже если вода уже начинает остывать. В нём было что-то лисье, что-то хищное — так бархат обволакивает добычу, заманивая её в ловушку, обещая тепло и безопасность, тогда как на самом деле это просто подготовка к решающему броску. Но странное дело: Элизабет знала об этом — чувствовала каждой клеточкой, каждым инстинктом, который кричал об опасности, — но всё равно хотелось остаться. Хотелось верить. Хотелось позволить этому голосу убаюкать её, увести подальше от всех тех ужасов, которые случились за последнее время — и за последние часы, и за последние годы, — и никогда больше не возвращаться в мир, где больно, страшно и так одиноко. — Ты в безопасности, — произнёс он, и в этом утверждении было столько уверенности, столько силы, что сомневаться не хотелось, даже если разум подсказывал, что никакой безопасности не существует и что единственный по-настоящему безопасный человек — это тот, кто уже мёртв и ничего не может тебе сделать. — Чувствуешь? Незнакомец взял её руку — осторожно, бережно, как берут в руки что-то хрупкое и бесценное, что легко разбить одним неловким движением, — и приложил её ладонь к своему запястью, туда, где под тонкой кожей билась жилка с таким мерным, спокойным пульсом, что это само по себе действовало успокаивающе. — Ты всегда говорила, что при вранье моё сердце меня выдаёт, — добавил он, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая улыбка, которую невозможно увидеть, но можно узнать по тому, как меняется интонация, становясь чуть выше, чуть теплее, чуть человечнее. Пульс под её пальцами был ровным — ни одного лишнего удара, ни одной заминки, ни той предательской дрожи, которая появляется, когда человек лжёт тому, кого любит, или боится разоблачения. Он был абсолютно спокоен. — Реджи? — выдохнула Элизабет, и её брови нахмурились, собравшись на переносице глубокой, болезненной складкой. Она не открыла глаза — боялась, что если откроет, то всё исчезнет, развеется, как дым, и она снова останется одна в темноте, в холоде, в этом бесконечном падении, из которого, казалось, нет выхода. Вместо этого она лишь сильнее, почти до боли, сжала его руку — так, будто от этого зависела её жизнь, будто если она ослабит хватку хотя бы на секунду, то потеряет его снова, на этот раз навсегда, и уже не найдёт обратного пути. — Я никуда не уйду, — ответил он, и его пальцы переплелись с её пальцами — так естественно, так правильно, будто их руки всегда были созданы для того, чтобы лежать вот так, переплетённые, на колючем больничном одеяле или на чужой неудобной кровати, или на чём бы она сейчас ни лежала. — Засыпай, — добавил он тихо, и она почувствовала, как кровать прогнулась под его весом — он сел рядом, совсем близко, так что тепло его тела начало понемногу согревать её ледяную, уставшую кожу. — Теперь всё будет хорошо. Элизабет хотела ответить что-то — может быть, спросить, как он здесь оказался, почему именно сейчас, что случилось с тем странным колодцем, с Клэр, с лесом — но слова не шли, язык казался ватным и непослушным, а веки становились всё тяжелее и тяжелее с каждой секундой. Тепло, исходившее от его руки, от его голоса, от самого его присутствия, разливалось по телу медленно и сладко, как мёд, который добавляют в горячий чай, — и сопротивляться этому теплу, этой истоме, этой предательской, но такой желанной лени не было никаких сил. Она сжала его пальцы в последний раз — коротко, почти судорожно, — словно проверяя, что он не исчез, не растворился в воздухе, не оказался очередным жестоким трюком её измученного сознания. Пальцы были твёрдыми, настоящими, живыми — по крайней мере, настолько живыми, насколько могло быть что-то в этом странном мире между сном и явью, между жизнью и смертью, между тем, что было, и тем, что могло бы быть. — Обещаешь? — прошептала она, почти не разжимая губ, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что оно перекрывало все те годы, которые она училась быть сильной, не плакать, не жаловаться и никому не верить. — Обещаю, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Элизабет позволила себе поверить. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы на эти несколько минут, пока колыбельная всё ещё звучала где-то на границе слуха, а тёплая рука сжимала её холодные пальцы, возвращая к жизни. Она позволила себе провалиться обратно в сон — не в тот, полный кошмаров и криков, из которого она просыпалась с разодранным горлом и мокрыми от слёз щеками, — а в другой, глубокий, тёмный, спокойный, как вода в старом колодце, который никто не тревожил много лет. Она спала. А Регулус сидел рядом, гладил большим пальцем тыльную сторону её ладони и смотрел в потолок, за которым не было ни звёзд, ни неба, ни даже пустоты, к которой он привык за долгие годы скитаний между мирами. — С возвращением, Эли, — прошептал он одними губами, чтобы не разбудить её.