Здесь водятся лисицы

Мир качнулся и вспыхнул алым. Сквозь пелену, сквозь дрожь окружающего пространства, сквозь тяжесть и легкость он услышал чей-то голос — такой знакомый, но такой непривычный. Голос звал, и плакал, и напевно говорил: «...Она вернулась свершить свою месть и напиться крови. Она была в своем праве, ее вела песня — умыться людскою кровью...» Сквозь плотную тьму, стеганную красным, сверкнуло: светлый янтарь и золото, и текучее солнце, капающее в подставленный кубок. — Пей. Две звезды, сияющие и большие, с глубокой чернотой посередине, блестящие и круглые: золото, золото, золото кубков, золото перстней, золото клановых одежд, золото желтых пионовых лепестков. «Давным-давно в глухой чаще темного леса...». Яркая киноварь. В окропляющих землю каплях, в огненном круге солнца, в точке на лбу. Неясная хмарь перед глазами. — Потерпи еще немного. Дыши. «...жила лисица-оборотень с выводком лисят». Не золото и не киноварь. Огненно-рыжая шерсть. — Открывай глаза. Цзинь Гуанъяо закашлялся — от боли, от холода, от сухости в горле, от всего вместе, обрушившегося на него разом, как грохочущий поток ледяной воды, — и распахнул глаза. — Осторожнее, — раздался из-за спины негромкий голос. Крепкие руки придержали его за плечи, под носом очутилась глиняная чашка с отчетливо пахнущим травами напитком. Чашку настойчиво прижали к губам, и Цзинь Гуанъяо сделал несколько трудных глотков. Теплый густой настой смочил горло и ударил в нос анисовой остротой. — Дыши. — Чужие руки все еще обнимали его, и голос лился прямо в ухо. — Вдох. Выдох. Цзинь Гуанъяо послушно вдохнул и затем выдохнул. Когда сердце в груди застучало ровно и уверенно, а зрение перестало расплываться темными точками по углам, Цзинь Гуанъяо сумел наконец взять себя в руки. Последнее воспоминание, которое сохранило его сознание, утешения не приносило. Он как в полусне поднял руку и растер грудь в области среднего даньтяня. — Ты ищешь клинок, торчащий из груди? — поинтересовался голос. И только тогда Цзинь Гуанъяо обернулся. — Нет, — медленно и хрипло ответил он, впиваясь взглядом в посеревшее и осунувшееся лицо Лань Сичэня. — Клинка я не ищу. Лань Сичэнь кивнул и накрыл своей ладонью его руку, прижимая плотнее, позволяя четче ощутить ткань верхней рубахи и выступающие ребра грудины. — Это хорошо. — Что случилось? — Ты умер, — ответил Лань Сичэнь с какой-то жуткой неизъяснимой нежностью, затем переплел их пальцы и поднес руку Цзинь Гуанъяо к своему лицу. — Ты умер, и я поймал твою душу, чтобы сохранить и оставить себе. Он коснулся губами костяшек и взглянул на Цзинь Гуанъяо из-под ресниц. Глаза его — темно-ореховые, ольховые, теплые и утешительные, — блеснули на миг незнакомым янтарем, расплавленным золотом, ярким солнцем. Так резко и так внезапно, что у Цзинь Гуанъяо перехватило дыхание. Он решил, что ему померещилось. Не могло не померещиться. — Не ожидал от тебя такого поступка, эргэ, — выдавил Цзинь Гуанъяо и немедленно поспешил исправиться: — Цзэу-цзюнь. — Разумеется, ты не ожидал, — улыбнулся Лань Сичэнь, выпуская его руку. — И я не ожидал от тебя многих поступков, А-Яо. Я тоже не ожидал. Простота и легкость его тона заставили Цзинь Гуанъяо дернуться. Лань Сичэнь, конечно, заметил, как на миг исказилось его лицо, хмыкнул, сунул Цзинь Гуанъяо в руку чашку с настоем и поднялся на ноги. — Пей. Тебе нужно набраться сил. — Эргэ. — Что? — Это тело... — Это волшебное порождение, — мягко сказал Лань Сичэнь. — Сосуд, обиталище души. Это не человеческая жертва. Я никого не убивал, чтобы вернуть тебе людской облик. И не разрывал чужих могил, если ты об этом хотел спросить. Цзинь Гуанъяо сглотнул и уперся взглядом в чашку. Разговор был мучителен в той же степени, в которой необходим. — Волшебное порождение, — повторил он. — Чьей помощи ты попросил? Лань Сичэнь негромко вздохнул. — Ничьей. Если бы я просил помощи, мне пришлось бы делиться. Послушай, А-Яо, я знаю, что ты ничего не понимаешь и у тебя много вопросов. Обещаю тебе, я не собираюсь ничего утаивать, я расскажу тебе обо всем, но только позже, по порядку. Сейчас тебе нужно отдохнуть и набраться сил. Здесь тебя никто не тронет, и я тебя не трону. Я обещаю тебе, и я ведь никогда не нарушал своих обещаний, А-Яо. Цзинь Гуанъяо нахмурился и поднял голову. Лань Сичэнь смотрел на него... как раньше — и вместе с тем совсем не так. Это был открытый, ясный взгляд, полный блуждающих незнакомых искр, веселья, радости и бесконечной нежности, целиком затопившей зрачки. — Эргэ, — начал он, повинуясь голосу смутного недоброго предчувствия, — сколько времени прошло? — Много, — с улыбкой откликнулся Лань Сичэнь. — Очень много лет, А-Яо. «Давным-давно в глухой чаще темного леса, в норе под поваленным старым каштаном жила лисица-оборотень с выводком крошечных лисят, которым едва ли минуло несколько месяцев. Нестройной неуклюжей цепочкой слонялись они за матерью-лисицей, когда она охотилась поблизости от норы, и отчаянно скулили, оставшись в одиночестве, когда охота заводила ее слишком далеко». — Как много я не знал? — спросил Цзинь Гуанъяо, когда Лань Сичэнь помогал ему подняться на ноги с постели. — Немного, — пожал плечами Лань Сичэнь, придерживая его под локоть. — Пожалуй, только одно. — То есть ты мне лгал? Лань Сичэнь улыбнулся. — Отнюдь. Я ни разу не сказал тебе ни слова лжи. Цзинь Гуанъяо конвульсивно сжал его руку и заглянул в глаза. — Я тоже. Неожиданно Лань Сичэнь рассмеялся: это был короткий приглушенный смех, похожий на легкое хлопанье крыльев. — В самом деле? Возможно, мне никогда не приходило мысли задать тебе нужные вопросы, — он покачал головой, а потом с неподдельным, почти детским любопытством спросил: — Что бы ты ответил, спроси я: «Ты собираешься убить нашего старшего брата, А-Яо?». У Цзинь Гуанъяо прервалось дыхание, застучало в висках и больно закололо в боку, но Лань Сичэнь держал его крепко; к тому же он сам затеял этот разговор. — Я, — медленно произнес он закоченевшими губами, с запоздалым страхом понимая, что завел себя в ловушку, — солгал бы тебе. Лань Сичэнь кивнул, даже, кажется, не удивившись его ответу. — В таком случае, как удачно, что я на самом деле никогда тебя о подобном не спрашивал. Цзинь Гуанъяо замолчал, и они в тишине вышли наружу, в сад, буйно заросший кустарником, дикими травами и цветами. Здесь был сумах и барбарис, ольха и груша, копна мышиных ушек и анис. Какофония ароматов ослепила и оглушила его, заставила сбиться с шага, но Лань Сичэнь все еще надежно удерживал его на ногах, и от его ладоней по телу расходилось нежное вибрирующее тепло. — В таком случае, — хрипло повторил Цзинь Гуанъяо, зажмурившись, — в таком случае, удачно, что я тоже... не спрашивал. — Я расскажу тебе историю. Потом. «...Темный лес, в чаще которого жила лисица-оборотень с лисятами, раскинулся на старой горе, прежде населенной духами и призраками, которые жили в мире с людьми и друг с другом. Многие годы прошли с тех пор, и даже памяти об этих стародавних временах не сохранилось: ближайшие людские поселения обнищали и вымерли, исчезли в небытие и разбрелись по свету духи и призраки. А лиса-оборотень осталась. На многие сотни и тысячи ли вокруг не было ни единого человеческого поселения, а если бы и было — она бы ни за что не узнала об этом, ведь человеческое мясо негодно для маленьких лисят. И все же люди прознали о ней и о ее потомстве. Однажды в темный лес на горе явился юный заклинатель с намерениями злыми и черными, как летняя ночь в новолуние». — Скоро ты освоишься. Цзинь Гуанъяо задумчиво кивнул, неотрывно глядя на свою ладонь. Он сжимал пальцы в кулак, затем разжимал и повторял заново — действие простое и естественное, он помнил: естественно было схватить рукоять меча, сжать пальцы и крепко держать. Не было ничего странного или удивительного в этом движении. И все же оно ощущалось именно таким. — Это с непривычки, — сказал Лань Сичэнь, когда заметил его странно-сосредоточенный взгляд, обнял ладонями его напряженную кисть. — Как будто я... это не я. — Так и есть. Ты был мертв, и твоя душа покинула данное при рождении тело. Тебе нужно время, чтобы научиться понимать себя нынешнего. — Тогда почему я выгляжу так же, как и раньше? — полюбопытствовал Цзинь Гуанъяо. — Я не смог избежать искушения, — покаянно вздохнул Лань Сичэнь, но углы его губ чуть дрогнули, как будто он хотел спрятать несвоевременную улыбку. — Мой облик — следствие твоей прихоти, эргэ? — Скорее, прямой результат. Однако в целом — да. Цзинь Гуанъяо глубоко задумался. Он протянул руку к лицу Лань Сичэня и коснулся его кончиками пальцев, скользя по линии скулы. — Есть ли что-то, что я еще должен непременно узнать о моем нынешнем состоянии? — Ты беспокоишься о своих возможностях? — Лань Сичэнь подался вперед, навстречу прикосновению. — Об этом пока слишком рано говорить. Цзинь Гуанъяо вздохнул. — Ты кормишь меня отговорками уже достаточно долго, эргэ. — Разве? — спросил Лань Сичэнь с мягким выражением лица, уязвимым и вместе с тем обезоруживающим. — И недели не прошло с тех пор, как ты впервые открыл глаза. Разве это долго? «...Юный заклинатель выследил лисицу-оборотня, когда она была с лисятами, расставил ловушки и убил ее вместе с детенышами. Она умирала с мыслью, что во всем мире не осталось ни капли ее живой крови. И она прокляла убившего ее заклинателя. Делая свой последний вдох, она обернулась прекраснейшей из женщин и прошептала: “Как ала моя кровь, которая войдет в землю, и как черна земля, что возьмет мое тело, так правдивы и слова мои — весь твой род и каждый, кто дорог тебе, напьется моей крови, и захлебнется в крови, и в несчастьях, следующих за тобой неотступно, как тень!”. Заклинатель испугался ее слов, зажег талисман и кинул оземь, желая лишь, чтобы заклинательский огонь пожрал тело лисицы и ее выводка. А затем бросился бежать прочь, и не знал, что один-единственный лисенок все-таки уцелел. Будущая лисица-оборотень, которая слышала каждое материнское слово и впитала каждое ее слово с кровью и молоком». — Я думал, ты сыграешь мне что-нибудь. Исцеляющее. — Нет нужды. — Лань Сичэнь сел на его постель. — Укрепляющих настоев и прогулок более чем хватит. Ты не болен, А-Яо. Цзинь Гуанъяо придвинулся к нему так, чтобы упереться виском ему в плечо. — Твои глаза, — пробормотал он. — Они сияли. — В самом деле? Цзинь Гуанъяо слабо кивнул и поднял голову, втайне надеясь и страшась увидеть вспыхивающие золотые искры. Не увидел. — Я сначала думал, мне померещилось. Лань Сичэнь осторожно заправил ему прядь за ухо и прикоснулся губами ко лбу. — Отныне и вовек тебе ничто больше не померещится, А-Яо, — сказал он немного печально. «...Лисица подросла и научилась принимать людской облик. Многие столетия предыдущая лисица-оборотень не спускалась к людям, но вот настало время, и ее преемница вернулась свершить свою месть и напиться крови. Ее влекла месть: кровь звала и алкала воздаяния и возмездия. В образе юной красивой девы лисица-оборотень ходила по человеческим поселениям и слушала пение проклятья в ее нутре, эта песня должна была направить ее ярость, ее ненависть, ее руку с клинком, ее пылающую душу. И в конце концов она встретила того заклинателя — постаревшего, сполна хлебнувшего из чаши жизни, наполненной болью, но добившегося высокого положения в ордене заклинателей. Она незамедлительно убила его, мстя за мать, за убитых своих братьев и сестер, за собственный пройденный путь, исчерченный только напевным зовом проклятия в ее крови. Однако у этого заклинателя, убившего ее мать и семью, был свой преемник — ученик, который влюбился в лисицу-оборотня, стоило ему только взглянуть в ее колдовские янтарные глаза». — ...Он не мог позволить своему клану казнить ее, — мелодично говорил Лань Сичэнь, — однако так же не мог оставить убийство учителя безнаказанным. Поэтому он привел лисицу-оборотня в свой орден, поклонился вместе с ней перед Землей, Небесами и Предками и запер ее в горном доме, окруженном горечавками. Цзинь Гуанъяо сжимал его руку, круговыми движениями большого пальца скользя по тыльной стороне ладони. — У Лань Ванцзи янтарные глаза. — В нем течет кровь лисицы-оборотня. — Но у тебя — нет. — Моя кровь научила меня хранить секреты. Цзинь Гуанъяо поежился. — Почему эта история кажется мне такой знакомой?.. Как будто я уже много раз слышал ее. Но ведь прежде ты рассказывал мне только ее финал. — Я много раз рассказывал тебе эту историю, пока ты спал, — сказал Лань Сичэнь, утыкаясь носом ему в макушку. — Моя матушка рассказывала мне ее, пока я был мал; очень часто. Насколько я помню — каждый раз, когда я навещал ее, она рассказывала мне эту историю, и долгое время я не мог понять ее сути, ее смысла. Почему именно эта история? Почему только она, из раза в раз? Цзинь Гуанъяо подумал, как странно сложилась эта история, и не коснулось ли то самое проклятье убитой лисицы ее потомков, которые стали смесью ее собственной крови и крови первого ученика ее убийцы. Он посмотрел Лань Сичэню в лицо, такое знакомое до мельчайшей черточки, такое непривычное. — Теперь ты запрешь меня здесь, в горной хижине, окруженной садом? — вдруг насмешливо спросил Цзинь Гуанъяо. — Может быть. — Ответ прозвучал с таким нескрываемым восторгом, что Цзинь Гуанъяо не мог не улыбнуться ему. Лань Сичэнь погладил его по щеке и поцеловал в уголок рта. — Может быть, ведь ты мое дорогое сокровище, А-Яо. — И что, я смогу оборачиваться лисом, эргэ? Лань Сичэнь рассмеялся, легкомысленно и звонко. — Научись сначала задерживаться в людском обличье. Цзинь Гуанъяо захлебнулся в теплоте и нежности чужого взгляда и подумал, что со всем грядущим он сможет разобраться по порядку, шаг за шагом. Возможно, они вместе смогут разобраться. — Тебе не удастся удерживать меня взаперти вечность, — прошептал он Лань Сичэню в губы. — Не удастся, — ласково согласился тот и наконец поцеловал его по-настоящему.