Механизмы сердца

Пальцы, облаченные в кожаные перчатки, скользят по глянцевой поверхности хорошо сохранившейся фотографии симпатичного юноши. Его тёмные волосы спадают на лицо, слегка закрывая пару вишнёвых глаз, что так равнодушно изучают предметы перед собой. Сдержанность его улыбки пугает даже сквозь клочок бумаги в фотоальбоме, ведь в ней отчётливо читается лёгкая угроза. Его очевидно не радовал объектив камеры, поэтому человек на фото игнорировал его присутствие так же, как помятый воротник собственной рубашки, поверх которого находилась куртка. В тусклом свете одинокой лампы нельзя разглядеть каждую мелочь фотографии и понять о чем всё-таки думает юноша. Всё это остаётся загадкой, как и предполагал автор. Мори томно вздыхает, разворачивая снимок к себе обратной стороной. Ему хочется ещё раз прочитать слова, написанные тёмно-красными чернилами, слегка выцветшими от времени. На его устах играет лёгкая улыбка, которая с трудом изгибает уголок его губ. Когда этот человек будет рядом с ним, он непременно рассмеется своей наивности и растворится в его объятьях. Мужчина бережно кладёт фотоальбом на небольшую тумбочку, куда постепенно закрадывается беспорядок из железных опилок, отсыревших кусочков бумаги и шариковых ручек. Он пару секунд задумчиво смотрит на голые стены, а после берет отполированный до блеска скальпель и подходит к металлическому столу, что переливается серебряным цветом от тусклого света лампы. Его взгляд не может остановиться на одном предмете, ему тяжело фокусировать внимание на инструментах или протезах, что едва ли не ломают деревянные полки шкафов. Мори долго может смотреть лишь на трещину в окне, откуда проникает свежий воздух. Ему нравится устоявшийся запах спирта и разных химикатов, потому он принципиально не проветривает своё помещение. Огай хочет немедленно взяться за работу, но мысли уносят его в глубокий омут раздумий, и он решает немного подождать. Меряя комнату шагами, мужчина случайно ловит себя на мысли, что всё-таки гордится своей маленькой мастерской, находящейся в самом отдалённом углу здания Мафии, где совершенно никто не бывает. — Пап, ты всё ещё любишь Фёдора? — тихий, но как обычно живой голос Осаму разрезает мёртвое молчание. — Конечно, сынок, — произносит Огай, любовно рассматривая лезвие инструмента. Любит ли он в самом деле этого человека? Да. Да, тут не может быть иного ответа. Фёдор ведь помог ему не один и не два раза — он вытаскивает его из бездны забвения по сей день. Если чёрная пучина тоски поглощает Мори своей тягучей массой и с невероятной скоростью тащит на самое дно, откуда выхода уже не найти, то Фёдор всегда рядом. Он работает спасательным кругом для души и тела. — Ты никогда не задумывался? — Дазай снимает обувь и встаёт голыми ногами на каменный пол, моментально собирая слой чёрной пыли на светлой коже. Чуть медля, он ложится на тот металлический стол, что неприятно обжигает кожу холодом. — О чём? — О том, что твоя любовь — это обыкновенная неисправность. Предположим, что это поломка в сердце, — пожимая плечами, говорит шатен. Поломка в сердце звучит весьма плохо, но уже не так обыденно, как любовь — это химия. Если задуматься, то Огай найдёт и в этих словах долю правды, только вот в жизни не согласится с этим. Переубедить Дазая сложно, даже бесполезно пытаться это сделать, поэтому Мори просто отрицательно качает головой, никак не оспаривая его слова. Мужчина надевает белые перчатки, рассматривает их на наличие потертостей и отходит к полупустой аптечке. Вытаскивая стеклянные баночки и расставляя их на столе, он, не поворачивая головы, говорит: — Нет, я так не думаю. Моя любовь к Фёдору искренняя и чистая. Осаму не хочет даже слышать его. Ему непонятны столь нежные рассуждения отца, который хладнокровно может приказать убить кого-то. Впрочем, это неудивительно. У Дазая ведь вместо сердца лишь кусок металла, в качестве напоминания о его легкомысленном поведении. Он отчаянно верил и верит до сих пор в то, что набор проводов и гаек не может управлять роем бабочек в животе от чужого вида. Металл не должен давать команды мозгу, чтобы тот начинал пропускать сквозь всё тело электрический заряд примитивного чувства симпатии. Это противоестественно и омерзительно в любом своём проявлении. — Не разделяю твоего энтузиазма, — раздраженно произносит Дазай. — Пусть лучше это сердце совсем не бьётся, чем будет выпрыгивать из груди. Мори вновь возвращается к сыну, который уже испытывает апатию от холода помещения. Он делает аккуратный надрез в самом центре его грудной клетки и слегка хмуро смотрит, как мертвенно-бледная кожа расходится надвое под лезвием инструмента. Обработав надрез спиртом, оголяет маленькую железную дверцу, что прячется от чужих глаз внутри тела. — Пап, скрути эти шестерёнки так, чтобы они больше не поддавались человеческим слабостям. — Я вытащу все провода, которые мешают, и сменю механизмы твоего сердца, но, надеюсь, ты понимаешь, что искреннюю любовь не убить отвёрткой? — Без лишних деталей будет проще перестать любить эту рыжую бестию. Будь он проклят! Я избавился от сердца, а Чуя заставил биться даже чёртов металл, — почти шёпотом говорит Осаму, наблюдая за тем, как из его груди вынимают бронзовые шестерёнки, уже сточенные по краю.