Завтрак

      Нормальные люди просыпаются от пения птичек, от грохота мусоровоза за окном, от тёплых нежно-розовых лучей солнца, от приятного или, напротив, не очень приятного сна… Ну, нормальные, естественно. Олег просыпается от звучного и раздражённого вопля «Блять!», который доносится из кухни, и запоздало понимает, что Серёжа с какого-то перепугу встал раньше него.       Волков вскакивает с кровати, наспех натягивая треники и футболку. Серый в сочетании с кухней — это… ну… Хороший опыт, если можно так сказать, но с результатом… Такое себе. Разное случается. Однако, пулей ворвавшись в кухню, Олег застал Сережу сидящим на полу. Он прислонился спиной к стене и, обхватив перепачканными мукой руками коленки, опустил голову так, что видна была только его ярко-рыжая макушка, которая издалека напоминала разворошенное гнездо. Уже было плевать на бардак, который Волков заметил мельком. Подойдя к Сереже, он присел на корточки и ласково потрепал рыжего по плечу. Потом стёр слезу с бледной щеки и вгляделся в голубые глаза, пытаясь найти ответ хотя бы на один негласно поставленный вопрос. Но вместо слов был только взгляд, полный вины, какой-то эмоции кота из «Шрека», разочарования и обиды на самого себя.       — Прости… — буркнул Серёжа, как-то неохотно притягивая поцарапанный палец.       — За что? — Олег зачем-то слизывает кровь и легонько дует на свежий порез, замечая, как Разумовский жмурится от этого странного и в то же время нежного жеста.       — Я снова все испортил. — Волков вопросительно поднимает бровь, все так же ласково поглаживая его по плечу, — Я… даже завтрак приготовить не могу! — его возглас срывается на высокие ноты из-за подступившей истерики, — Забавно, что мне сегодня… Приснилось, что я снова все угробил… Все разрушил опять, понимаешь?! А тут ещё… эта чертова кухня… Я хотел сделать что-то хорошее, а получилось… — Серёжа яростно ударяет сжатым кулаком по полу, — А как всегда получилось!       Волков не отвечает, только понимающе кивает головой. Кажется, что молчание длится вечность, на деле же прошло секунд десять, не больше. Разумовский явно пытается высмотреть в темно-карих глазах Олега что-то, что нужно ему, что способно как-то унять нервную дрожь в испачканных руках, и, похоже, злится. А Олег снова окидывает совершенно беззлобным взглядом комнату.       Он догадывается, что кувшин, на целостность которого сейчас было абсолютно наплевать, разбит со злости на себя.       Он понимает, что дрожащие пальцы Серёжи покрыты порезами вовсе не из несчастливой случайности.       — Я хотел показать, что люблю тебя… — шепчет рыжий, мотнув головой.       — Я знаю.       — Но я опять все испортил…       — Ты ничего не испортил, — твёрдо и уверенно заявляет Волков. И чуть улыбается, вкладывая в это движение уголками губ всю нежность, которую способен показать. Он знает, что Серёжа, может, и не видит эту улыбку через рыжую «завесу» собственных волос, но чувствует заботу, исходящую от Олега ровными и тёплыми волнами, которые окутывают его мягким одеялом вроде того, под которым можно греться зимой и из-под которого можно высовывать ноги летом. Но под этим одеялом не может быть жарко или холодно. Под ним всегда безопасно, комфортно, уютно и правильно.       Олег садится рядом и обнимает его сначала за плечи, а потом и за талию, чувствуя, как подрагивающие руки Серёжи обхватывают его шею, словно спасительный якорь, как губы Разумовского утыкаются где-то рядом с его ключицами, обдавая лихорадочным и мелким жаром. А Волков прижимает его к себе, одной рукой поглаживая блестящие и шелковистые, будто бы медные волосы, а другой — неторопливо проводя ладонью вверх-вниз в успокаивающем массаже. А потом целует в лоб, вслушиваясь в неровное и хаотичное дыхание, которое постепенно приходит в норму, как и бьющееся в бешеном темпе сердце Серёжи.       Он знает, что мука просыпана с любовью. И беспорядок на полке с тарелками тоже устроен с любовью. Даже подгорелые кругляшки на сковороде, в которых безошибочно угадываются оладьи, приготовлены с любовью.       В голове пулей пролетает мысль о том, что где-то придётся достать новый кувшин. А ещё — что нужно потом будет убрать осколки, которые остались от старого. И что не помешает превратить «оладьи» в произведение искусства. Но Олег гонит эти мысли прочь.       — Я тоже тебя люблю… — шепчет он в рыжую макушку. Серёжа улыбается в ответ.