болото чертей или стремление стать навсегда

***

      Тихий шелест занавесок на кухне едва различим из-за цокота настенных часов, которые он когда-то давно купил на дворовой распродаже в родном городе. Цокот искусанных и обломанных ногтей тоже почти не слышен, ведь подушечки намозоленные бьются о столешницу, больше раздражая, чем отвлекая от гнетущего. Он ждет. Прямо сейчас и не знает чего. Сидит, уставившись в одну точку и даже не замечая, как цифры на экранчике микроволновой печи сменяют одна другую.       Уже перевалило за полночь.       Он кутается в плед и едва заметно дрожит — никто бы не понял даже, окажись рядом, но на фоне слабо освещенной уличным фонарем стены его тень колышется так явно. Трясется, словно боится исчезнуть. Раствориться в утреннем свете, словно никогда и не было вовсе.       Юнги этого тоже боится.       Боится так сильно, но так же остро желает этого.       Такие минуты, перерастающие в часы, даются ему очень трудно. Он словно в клетке — заперт без возможности сбежать. Оставлен один, помирать от колотой раны, что с каждым часом разрастается, а после гнить начинает. Он не понимает. Не может никак понять. Лишь пялится на чертовы цифры и мысленно устраивает себе линчи. Кусочек кожи за кусочком. Так, как издевались раньше. Пытали, удерживая жизнь на волоске, но замучивая до смерти рано или поздно.       Юнги, пожалуй, хотел бы рано.       Тяжёлый вздох мешается с шелестом от ворвавшегося ветра. Унесло бы его куда подальше…       Такие ночи, как эта, не редки в его жизни. Последние лет пять так точно. Просто все обычно хорошо, даже прекрасно, а после — щелк! И все, пропал. Отключается будто, забывая о реальности. Перед глазами лишь идиотские мигающие цифры, которые он даже не видит. Потому что смотрит в себя. Туда, где бурлит болото собственных страхов, засасывая последние крупицы хорошего. Там черти пляшут на дрейфующих кочках, заманивая все светлые воспоминания, вырывая их прямо из сердца и отправляя туда взамен ядовитые пары.       Юнги задыхается.       Пальцы сжимаются в кулак, дрожащие, как у наркомана. После он влетает в грудь, будто желая проломить ребра и стиснуть тупую мышцу, что не может противостоять яду. Ну почему? Ты ведь так важна для его тела! Почему ты так сильно болишь, словно издеваясь?       Телефон рядом с локтем загорается, мигая входящим сообщением. Взгляд невольно отпускает из плена цифры на микроволновке, и он смотрит на экран.       Чимин.       Волнуется. Не понимает, что случилось. А Юнги и сам не в курсе. Просто ресурсы закончились, опустели резервуары его общительности. Иссяк ранее бьющий ключом родник счастья.       Ему нужна передышка.       Психолог нужен, говорили ему. Родители, старые друзья и бывший. Лечись, Юнги, пока не поздно. А когда это «поздно»? Как понять, что наступил дедлайн? Как понять, что уже можно не пытаться?       Когда он вспорет себе вены? Когда утопится в ванне, обняв утюг? Когда? Когда, мать его?       Слезинка бьется тихим всплеском о колено.       Он не знает. Ничерта не знает.       Рычит жалко, так уродливо жмурится и отшвыривает телефон куда подальше. Тот с грохотом слетает со стола и прямиком под холодильник. Плевать. В комнате лежит второй новый, еще в коробке, обернутой шелестящей фиолетовой бумагой со звездочками. Чимин постарался, помня о его любимом цвете. Но Юнги было так неловко принимать такой дорогой подарок. Он честно пытался вернуть, прося взамен чего-то менее роскошного — чем он заслужил вообще? Но Пак наотрез отказался, нагло запихнув его вместе с коробкой в такси и коснувшись мягкими губами щеки.       Он так влюблён в него…       Поднявшись на слабые ноги, Юнги приближается к окну. Смотрит прямо на лампочку фонаря, жмуря опухшие от слез глаза. Ждет, что те лопнут и вытекут омерзительной субстанцией, но веки скрывают их, наполняя слезами. Защищают белки. Он снова хнычет. Ударяется пару раз лбом о стекло и кусает больно ладонь. Дуги даже не белые — они фиолетово-красные, почти насквозь кожу.       Не больно — внутри черти сильнее органы разрушают.       Вновь цифры. Юнги снова завис, отмечая уже второй час ночи. Чимин пишет — телефон все никак не перестанет светиться даже из-под хододильника. Почему не спит? Так поздно, а он все ему написывает. Даже тут Юнги умудрился все испортить. Поганит так мерзко хорошему, чудесному, потрясающему парню жизнь. О-мер-зи-тель-но.       Шатаясь, он идет прочь с кухни. Не хочет знать, что Чимин из-за него покой найти не может. Он бы позвонил, сказал, что все хорошо, да вот только сил найти на это не может. Его стошнит, если он услышит голос Пака. Не потому что не хочет этого, а потому что боится, что очернит его своей холерой.       Ввалившись в ванную, он забирается на дно акриловой ванны и обнимает колени. Смотрит теперь на кран серебристый и отчего-то на полном серьезе размышляет, сколько понадобится ему времени, чтобы захлебнуться.       Успеет ли кто-то спасти его? Долго ли печалиться будет Чимин? Да… Вероятно, очень.       Юнги не хочет, чтобы Пак плакал по нему. Не хочет для него такой боли.       Он хочет Чимина сюда, прямо за собой, чтобы руки теплые на животе лежали, а нос так щекотно дышал в шею. Хочет губы мягкие и сладкие на плечах и щеках. Хочет голос ласковый прямо в ушко, так трепетно, так нежно, так интимно. Хочет так сильно Чимина рядом, но не в силах позвать его. (Пожалуйста, приди).         — Кусок дерьма слабовольного…       Шипит едва различимо, глотая громко горькую слюну и растирая сопли по щекам. Такой мерзкий, мерзкий, мерзкий. Пальцы сжимаются на шее. Давят до боли и черных пятен перед глазами, а после костяшки бьются о дно ванны. Взгляд упирается в вентиль.       Может, попробовать?       Нет, не может. Он помнит, как было плохо Чимину, когда тот нашел его в кровавой и блевотной луже после передоза и лезвия. Помнит, как измученно тот выглядел, когда спустя два дня он очнулся в больнице и посмотрел на него, сидящего возле больничной койки.       Чимин тогда плакал долго, потираясь лбом об его худые ноги и умоляя всегда-всегда делиться всем с ним. Каждой болью, каждым страхом и всякой радостью и счастьем. Что поможет всегда, говорил он. Всегда будет рядом и будет любить так сильно и долго.         — Прости… Мне так стыдно… Так жаль, Чимин… Я… Я так хочу тебя здесь, но так страшно…       В голове звенит после удара о кран, Юнги морщится. Кажется, будет шишка. Он жмурится до звезд и тянет влажные от пота волосы в стороны, словно пытаясь вырвать к чертям. Не получается. Шампунь у Чимина что надо.         — Найди меня… Помоги мне…       Он смотрит в потолок. Поясницу холодит дно акриловое, а ноги ужасно затекли, ведь места мало. Но встать — не хватит сил.       А после дергается всем телом и драться начинает. Шипит испуганно, плачет громко и вырывается.         — Это я, я, это я, Юнги, о боги.       Веки распахиваются. Чимин?         — К-как ты?..         — Ты не отвечал пять часов. Я чуть не умер, Юнги…       Юнги давится вдохом и обмякает в сильных руках, что тут же поднимают его и вытягивают из ванны. Чимин несет его сразу в спальню. Укладывает и тут же ложится рядом, почти сверху, скрывая его в своих объятиях и нежно перебирая по мокрому лицу губами. Ему плевать на слезы, сопли и кровь из разгрызенных губ и разбитого все же лба.       Он шею с пятнами пальцев целует так нежно, так бережно. Шепчет что-то бессвязное для Юнги сейчас, но явно полное любви. А после замирает над ним, смотря серьезно и так обеспокоенно в глаза.         — Почему не позвонил?         — Я не мог…         — Ты обещал, Юнги. Ты обещал в тот раз. Те разы… А если бы я не пришел, если бы был на работе и даже не подумал, что ты такой? Что бы было?         — Не пришлось бы более думать…       Чимин тяжело вздыхает. Так больно слышать и видеть все это. Внутри собственные черти, распаленные Юнги, танцуют страшные пляски. Он качает головой и снова ложится рядом, поворачивая Мина к себе и заглядывая в его пустые глаза.         — Даже когда мир взорвется, когда остынут звёзды, черти осушат сердца, а мы оба превратимся в пыль. Даже если ты перестанешь любить меня, желать меня, я никогда. Юнги. Я никогда не перестану. Думать, желать, хотеть, любить. Волноваться, болеть, искать. Я — все для тебя. Ты — все для меня. Иначе быть не может, понимаешь? Да хоть сотню раз погони прочь, хоть тысячи раз выбрось мои подарки и откажи в переезде ко мне. Юнги, ты навсегда будешь моим навсегда.       И Юнги верит.       Черти внутри все еще шумят, загребая все и топя в черном месиве. Но он верит.       И так сильно любит тоже.       Пусть этот раз не последний, пусть пройдет много дней, прежде чем все это останется в прошлом. Чимин его не оставит. Никогда не оставит. И вместе они победят это все, чтобы вместе же достичь этого «навсегда».