my sleeping beauty

Мин Юнги можно заподозрить во многом, особенно, если приложить некоторую фантазию и настойчивость, но уж точно не в таком. Намджун знает его, как облупленного, и мог бы заподозрить его во многом, даже без лишнего напряга, но уж точно не в таком. Он сам знает себя более-менее, и уж точно мог бы заподозрить себя во многом, особенно, если настроение ни к чёрту, но уж точно не в таком. Но настроение ни к чёрту и внутренняя батарейка на нуле, уже даже не мигает красным, поэтому приходится идти на отчаянные меры и не тратить отсутствующие силы на рефлексию — тут уж не до рассуждений. Мин Юнги тихо скребётся в неплотно прикрытую дверь ровно в тот момент, когда белоснежные мерцающие цифры электронных часов меняются с 02:31 на 02:32, словно подгадывал и выжидал. Впрочем, Намджун, наконец кое-как устроившийся в собственной кровати, на это не обращает внимания, только взгляд отрывает от книги, когда разбирает неслышные шаги. Юнги и правда, что ли, кот — ходит совершенно беззвучно, даже если не босой. А сейчас он босой, и из одежды на нём только помятая серая футболка за хуйлион денег и неожиданно яркие трусы истошно жёлтого цвета. Откуда только достал эдакое сокровище, мечту Чон Хосока? Намджун немного отвлекается на трусы, поэтому не успевает вовремя состряпать подобающее моменту выражение лица, и помятый Юнги недовольно приподнимает губу, так, словно собирается фыркнуть, но в последний момент передумывает это делать. Нет у него сил ни на какие фырчания. — Селёдка? Намджун гудит ласково-ласково, из самой глубины своего бескрайнего доброго сердца, и улыбается тоже хорошо и мягко — Юнги даже решает, что не свалится прямо сейчас прямо вот тут, не добравшись до кровати. Ноги у него такие худенькие и такие ладные, что с ума можно сойти, и бёдра округлые, как у девчонки. И коленки круглые, совсем детские, розоватые и нежные, как у маленького. И не так, чтобы Юнги особо любил языком чесать, поэтому Намджун просто чуть отодвигается к стене и приглашающе приподнимает одеяло, и улыбка его в этот момент становится ещё мягче. Юнги, кажется, спит на ходу. Они вместе уже сколько… Год почти, но Юнги до сих пор периодически уходит спать к себе, «чтобы не отвлекаться», и Намджуну пришлось просто смириться с этим. В конце концов, ему иногда тоже хочется побыть наедине с собой, подумать о всяком, книжку почитать… Впрочем, сегодня толково сосредоточиться на чтиве так и не вышло. — М? — гудит Намджун, подгоняя сонное лохматое чучело с нежными коленками, и оно, чучело это, кое-как заползает под бок, утыкается носом в тёплое плечо, и тихонечко выдыхает. Хороший такой. — Устал? — Спать хочу. — Спокойной ночи тогда, — Намджун возится совсем немного, чтобы одной рукой обнять, а второй держать книгу, которую всё же хотелось бы дочитать, наконец. Когда Юнги рядом, на душе становится спокойнее. На несколько минут в комнате воцаряется тишина, нарушаемая едва различимым сопением (Юнги всё-таки точно кот) и тихим шелестом переворачиваемых страниц. Лохматые, высветленные до невнятно голубоватых, волосы мягко скользят под нежными пальцами, когда Намджун перебирает их, особо не отдавая себе в этом отчёта. Просто Юнги любит, когда Намджун его трогает, и это давно вошло в привычку, на уровне рефлексов. Но вскоре беспокойное пугало недовольно стонет и капризно дёргает ногами, высвобождает из-под края одеяла маленькие ступни, прижимается носом к плечу сильней. Никак ему не уснуть, не устроиться удобно. Намджун откладывает книгу, выдыхая едва различимую улыбку, и ложится на бок. — Не удобно? Юнги только мычит невнятно в ответ, потому что, вообще-то, это бесит, но на бесяку нет сил, потому что внутренняя батарейка всё ещё критически разряжена. — Хочешь спрятаться? Смешно даже, ей-богу, но Намджун с таким вот Юнги всегда говорит как с маленьким, и тот — на удивление — принимает это как должное и даже не ворчит никогда (ну почти), и спрятаться ему хочется, чтобы, наконец, согреться. Приходится немного его от себя отстранить, чтобы задрать повыше широкую пижамную футболку, а потом натянуть её обратно так, чтобы Юнги оказался внутри, у самой груди, прямо на коже. Экспериментально доказано, что лучшего снотворного для него не существует. — Спокойной ночи, рыбка. Юнги кот, кот и есть, но Намджун называет его то рыбкой, то селёдкой, то вовсе деткой, и тот не спорит, только неправдоподобно и неискренне фыркает, чисто для проформы. С Юнги совсем не сложно сладить, но только если ты — Ким Намджун, вот что. Наконец, Юнги затихает, и дыхание его выравнивается, мерными толчками согревая кожу ровно в центре широкой надёжной груди, прямо над сердцем. Читать как-то совсем не хочется уже. Просто — иногда — реальность куда приятнее выдуманных чужих историй. Чего Намджун никак не мог ожидать, так это того, что дверь в его комнату откроется второй раз за ночь. Спасибо, что хоть со стуком. Ответа, впрочем, незваный гость не дожидается и просовывает в освещённую одним ночником комнату любопытный бессовестный нос. — Хён, — свистящим шёпотом тянет Ким Тэхён, — слушай… Намджун напрягается моментально, но тратит решающую секунду на размышления, по истечении которой уже как-то очевидно бесполезно натягивать одеяло. — О, — говорит Тэхён, поняв, что внутри футболки Намджуна не только Намджун, и ужасно от этого смущается. — Ты чего хотел? — Намджун решает плыть по течению, но всё равно, автоматическим жестом, прикрывает ладонью спрятанный под тканью своей футболки затылок, чуть прижимает к себе. — Да я… Чёрт, извини, я просто не подумал, что… — Тэхён, бедняжечка, чуть не задыхается от смущения, явно разрываясь между желаниями сбежать и убедиться в том, что его глаза не врут, и он действительно видит то, что видит. Юнги ожидаемо просыпается — рывком, сразу весь. И был бы он заправским котом — у него бы шерсть на загривке встала дыбом сейчас. Вообще-то, они ещё ни разу не прокалывались, как-то не сговариваясь решив, что их личное должно оставаться их личным. А тут — такая оказия. Юнги поднимает голову и хмурит тонкие брови («бровки», как всегда про себя говорит Намджун), когда понимает, что произошло то, чего не должно было происходить. — Дверь запирать не пробовал? — шепеляво шипит чучело, но широкая тёплая ладонь, лежащая на затылке немного успокаивает. — Не подумал, — легко говорит Намджун, и опять смотрит на Тэхёна. — Ты чего хотел-то? — Да уже… так-то… и ничего. — Да говори, раз пришёл. Намджун просто мастер-фломастер держать лицо и всегда оставаться самим собой, не начинать придуриваться и выпендриваться. В конце-то концов, это же Тэхён. — Я просто хотел спросить, не знаешь ли ты, где Юнги-хён… — А он вот. Только он очень устал и пытается спать. Что-то срочное? Намджун тихо охает, потому что Юнги хоть и понарошку кот, и ногти у него всегда обгрызены под корень, но царапаться он умеет так, словно у него коготки-бритвы. — Цыц, — очень, очень ласково просит Намджун, потому что ну не начинать же отпираться, ей-богу. — У нас каминг-аут? Намджун вдруг улыбается шире и смотрит на притихшего Тэхёна, всё ещё не знающего, куда себя деть. — Тэ… Что ты хотел-то? — Ну… я… Я просто хотел у него попросить приставку поиграть… но… уже и не важно. Юнги слушает очень внимательно, весь напружиненный, но не царапается больше, а принимается выбираться из своего самого надежного в мире убежища, сдавленно матерясь. В итоге, показавшись на (невнятный) свет (лампы) божий, он лохматит себе волосы пуще прежнего и недовольно смотрит на ни в чём не повинного Намджуна. — Так это каминг-аут? — Судя по всему, он самый… — И какого хрена ты не спишь в ночи, Тэхёнчик? Вот же всралось, честное слово. — Да я уже ладно, хён, только не сердись, уже не надо. — А я уже проснулся. С этими словами Юнги наклоняется, коротко и максимально недовольно целует притихшего Намджуна в губы, и, старчески кряхтя, выбирается из скомканного одеяла. — Ты отвратительно воспитываешь своих детишек, Ким Намджун. Ничему их не научил, даже элементарному этикету. Босые пятки шлёпают о холодный пол, когда Юнги, зевая и всё так же ворча себе под нос, плетётся в свою комнату, чтобы выдать чёртову приставку страждущему младшему. — Хён, прости, я… Правда, я же не знал! — Теперь знаешь. И не забудь сказать «спасибо, хёнчик», если хочешь жить. И учти, если он уснёт прямо там, у себя — я сам тебя пристукну. Не так, чтобы Намджун планировал что-то подобное, и не так, чтобы он вовсе не беспокоился о том, что Тэхён (а значит, и Чимин. И Чонгук. А следовательно — и Хосок, хотя о нём беспокоиться точно не стоит) подумает о внезапных новостях, но что сделано, то сделано. Остаётся надеяться, что Юнги вернётся спать под бок, а то утром будет совсем злющий и колючий — не дотронешься. Минуты ползут очень медленно, но через некоторое время томительного ожидания в комнату опять заглядывает Тэхён. Тэхён, буквально на себе несущий ворчащего Юнги. — Нет, хён, тебе надо спать тут. Я и так огребу за то, что вломился, от вас обоих, поэтому, пожалуйста, сократи мои страдания и иди к хёну. Намджун не выдерживает и смеётся в кулак. А потом принимает матерящееся чучело с рук на руки и заботливо укладывает с собой рядом. — Как думаешь, уже все в курсе? — Чимин — точно. Сто процентов в курсе. — Ну и хрен с ними, — шепелявит Юнги и зевает так звучно и сладко, чуть челюсть не выворачивает. — Я устал и хочу спать. И не начинай проповедей, Джун, я тебя умоляю. — Не начинаю. — Я тебя тоже. Очень сильно. Может, оно всё и к лучшему. Может, даже появится возможность хоть немножечко эту селёдку ворчливую обнимать не только по ночам, вот что. А парни что? Они же примут. Потому что, вопреки обвинениям, Намджун очень хорошо воспитывает своих подопечных. OWARI