Во мгле

      День, яркий и цветущий пейзаж. Прекрасное жаркое лето, которое прожигает землю и греет душу. Появляться и распускаются цветы, греющие души и радующие любые глаза. Из цветов формируются не менее прекрасные поляны. И по средине этой картины стоит деревня, одинокая, нетронутая, но живая, живая как никогда! В этой деревне хоть и всего-то около двадцати пяти домиков, но людей с виду целая армада. Все куда-то спешат, о чём-то разговаривают, одним словом, во всю кипит жизнь. Определённо такие моменты надо ценить. Все жители улыбчивы и дружелюбны, можно понять по их лицам. Многим бы хотелось запечатлеть такую картину.       По одной небольшой улицы идут два человека: высокий, ухоженный мужчина, похожий на отца, и девочка, предположительно его дочь, так вот, они идут по-особенному, против всего сформировавшегося движения, они двигаются разделяю толпу, как бы двигался корабль в шторм, разрезая волны. Девочка задаёт много вопросов, а отец, недоумевающий от такого обилия вопросов, улыбается и думает над ответами, как видно по его лицу он не может дать полное объяснение. – Пап, папа, когда мы придём домой, я есть хочу. Отец невинно взглянул на дочь, он думал несколько секунд, но не над ответом, а над сегодняшним обедом. – Скоро, ещё минуток восемь, - пришёл в чувство и резко выпалил.       Отец и дочь спустя несколько минут подошли к дому. Дом был сделал на редкость хорошо, снаружи на стенках дома присутствовали небольшие и скромные узоры, вызывающие смешанные впечатления. Дверь была массивная, перед дверью стояли три небольшие ступеньки, возвышая основание дома над землёй. Дом не выглядит хлипким, но он не кажется прочным, он словно по середине. Торчащий из-под земли как будто вырастал из земли, создавалось впечатление, что он протягивается очень глубоко. Вокруг дома была “зелёная стена” – это небольшие, но продолговатые скопления растений высотой около тридцати сантиметров, клумбы выполнены строгого, с первого взгляда можно понять, что за ними кто-то очень пристально следит. Клумбы были сделаны скорее всего в качестве импровизированной границы, такой вывод можно сделать, посмотрев на лицевую сторону дома, так как они не прерывались и монотонно окутывали дом. Перед дверью было небольшое пространство, ограждённое деревянным забором, выполненном в достаточно свободном стиле, на заборе были вырезаны небольшие драконы, неумело, но всё же красиво. Четыре массивные колоны, на взгляд обычного человека выточенные из тысячелетнего дерева, уныло или устало держали не менее массивную крышу, выполненную с помощью как-то ранее невиданной черепицы, черепица явно была сделана не профессионалом, пока не мере та черепица, которая свисала с уголков крыши. Цвет колон был несколько чёрным, а может и серым, но этот цвет напоминал одно – старость. От этого дома и участка разило бы новизной, если бы не эти колонны. Цветовая гама дома была приятная, как не странном цвет колон не портил, а идеально дополнял цветовую палитру дома: Трава вокруг дома была ярко зелёная, фундамент ближе к чёрному, но с привкусом серого, сами стены были облицованы тускло белым, массивные колонны были немного серым и чёрным, черепица скорее всего была ярко зелёной, но со временем выцвели от сильно палящего солнце. В тех краях, где была эта деревня, очень сильно палило солнце.       Отец постучал в дверь, глухие стуки тяжело разнеслись по всему дому, убивая любую тишину. – Входите, - из тяжёлой двери вырвался облегчённый голос. Голос был явно спокойный женский, это можно было понять тону и резкости. Послышались лёгкие шаги и тяжёлый басистый звук проворачивания ключа. Массивная дверь с грустью распахнулась, в толщину она была где-то около четырёх сантиметров, силуэт, открывший усталую дверь, резко растворился в пышном интерьере дома, из дома сразу вывалился приятный запах обеда. Отец улыбнулся, вслед за ним улыбнулась дочь, они нырнули внутрь дома, отец пропустил дочь первой и закрыл монолитную дверь, опять послышался тяжёлый басистый звук проворачивания ключа. Дверь закрылась, а запах еды, который успел выветриться на улицу, уже был сдут летнем ветерком, порыв ветра был слабым, хотя его силы хватило, чтобы совершить сие деяние.       Дочь побежала к столу, на столе была еда, отец пошёл искать по дому тот самый силуэт. Стол был, как полагается, массивным и несколько неаккуратным, его как будто сделали тупым и грубым топором, который с минуты на минуту заржавеет. Подле стола стояли его условные “защитники”, это были шесть деревянных стульев, стулья, как ни странное, тоже были грубо сделаны. Цвет стола и стульев был буро коричневый, чуть ли не чёрный. Массивность и неповоротливость – это те два слова, которыми можно описать эти семь единиц мебели. Кстати говоря, столешница была сделана единой доской, вырезанной из громадного дерева, скорее всего из этого дерева были сделаны и колонны, которые держали крышу дома, хотя цвет колонн разительно отличался от цвета столешницы, различие это проявилось из-за разницы в погодных условиях: колоны находились под дождём, ветром, сильно палящим солнцем, а столешница была всегда в комфортных условиях. Около стола где-то в углу, её было плохо видно из прохода двери, была небольшая печка. Печь была выложенная из серых камней, между камнями было какое-то вещество, в ней полыхал багрово-алый огонь, казалось, ещё не много и огонь вырвется и поглотит всё живое и не живое. “Первозданное пламя”, - подумал бы кто угодно, если бы его воображение разыгралось.       Тем временем девочка села за стол и начала бить по столешницы ложкой, крича что-то непонятное. Звуки ударов разносились по всей кухни, казалось, что самая кухня и есть источник этих звуков, а не маленькая девочка. Вдруг на кухню вошёл тот самый силуэт, эта была мать девочки. Она с насмешкой отняла ложку и обняла девочку, предварительно сказав её что-то очень тихо. Не ясно, что сказала мать, но определённо сказанные слова остановили и в неком смысле приободрили дочь.       Мать принесла еду. Трёх цветное данго и тушёная солёная рыба украшали тот поднос, который принесла мать девочки. Девочка поморщилась и выдала выражение лица, которое говорила об одном: “я не хочу это есть!” “Ужасное сочетание, не менее ужасных продуктов”, - подумала девочка, стараясь не выражать свою неприязнь к этим продуктам – выражение её лица полностью выдавало её мысли. Настолько быть простой надо ещё уметь. Девочка высунула язык и выдала целую палитру странных, разных звуков, но только одна деталь объединяла все эти звуки – это звуки душевного страдания, явно девочка не хотела есть, явно девочка хотела другую, более вкусную еду. – Ешь это, не жалуйся, сказала мать, и девочка не в силах что-либо сделать подчинилась. Она взяла вилку и, как будто насмехаясь, стала невероятно медленно есть, ворча будто пожилой человек. Каждое такое подобное движение отдавалось ненавистью. Мать посмотрела на дочь, дочь посмотрела на мать, их взгляды встретились, минуты две они смотрели друг на друга. – Ладно, мам, ты выиграла битву, но не сражение, в этот раз я поем это, - сказала девочка, признавая свою слабость. Мать повернулась спиной и пошла, сказав что-то про дочь.       Минуло часа уж три, и начало смеркаться. Однако, девочка так и не нашла покоя. Она бродила в незнание полном: “Как быть, куда идти?”. В незнание полном скиталась ещё долго очень. Но вот открылась дверь, и загудели петли, и мир воскрес, и жизнь опять новый смысл обрела! Ворвался в комнату её мальчик, брат её. Он громко вскрикнул: “Пошли за мной, сестра моя!”. Не в силах сопротивляться любопытству, она вскочила резко, на ноги упав. Скука резко отошла, мальчик звал её посмотреть на то, как он будет тренироваться. Украдкой тихо крались все они, чтоб не попасться старшим, цель из была проста и сразу же намечена: прокрасться на задний двор.