...и в пульсации вен

В памяти падали мосты и горели банки, размыто, как из-под воды. Впечатления за стеклом тесного аквариума. Тряслись руки, онемевшие от наручников, и голос в голове грохотал. Под лязг железных дверей. Сыпались ругательства как фишки из того самого казино. За спиной не слышно хлопанья крыльев. Его лицо стиралось о бетон и изнутри его рвали. Таскали за волосы по глухим, слабо освещенным комнатам и сбивали колени ему до незаживающих ссадин и ярко-лилового. У них на руках и шеях теплились гнойные нарывы и глаза, налитые кровью, смотрели плотоядно, ширнувшиеся желанием властвовать. Он тысячи раз умирал и, проснувшись на продавленных матрасах и отощавших, прожженных простынях, с сигаретами, впившимися в обнаженные бедра, не понимал ничего, кроме желания убить или умереть. Его лицо стерлось из памяти всех, кто его знал, а по нынешней его ипостаси восстановить из в видениях уцелевших фрагментов невыполнимо и досадно до сломанных в агонии пальцев даже ему самому. Из зеркала смотрит выгребная яма и свалка, скрещенные в тошнотворной лаборатории с пепелищем. С выдранными ногтями и серьгами, кровоподтеками даже на щиколотках и прозрачными глазами, зубами отколовшимися и кое-где выбитыми. Где были суставы теперь стеклянная пыль. Мама часто говорила с ним, но он, к сожалению, был в то время слишком мал, чтобы понимать и запоминать произносимые слова. У нее всегда подрагивали руки и часто слезились глаза. Она надевала на его голову шапочку, связанную вручную и подаренную ей какой-то сердобольной бабушкой у вокзала, где они с сыном часто бывали. Там пахло потом и сыростью, а еще недосыпом и сжатыми донельзя разборками. Сжатыми от лени и спешки. Сереже нравилось наблюдать за людьми, снующими мимо с неподъемными на первый взгляд баулами собственности. Развлекать себя было нечем, маму просить поиграть с ним не получалось, она была занята рисованием букв на кусках отсыревшего картона и посыланием искренних взглядов все тем же мелькающим то и дело людям. По возвращении в полусгнившую однушку на южной окраине города, мама уделяла Сереже час, а может, даже два. Они играли, пока обоим хватало сил, женщина рассказывала мальчику о мире, в котором ему предстояло вырасти. Она растирала ему пятки и ладошки спиртом, чтобы не замерз. Оплата отопления в холодном ноябре никак до них не доходила. Лет до тринадцати он отчетливо помнил, как его впервые привезли в детдом «Радуга». Четырехлетнего и молчаливого. За десятками веселых рассказов и сказок скрылось упущение: его говорить почти не учили. Забыли. Забыла. Воспитанники бегали по территории искрящимися на солнце группками, те, что были постарше — жгли муравейники лупой в такие погожие дни. Маленький Сережа раз в неделю подходил к воспитательнице и тихо просил дать ему книгу. От сказок с картинками до сборников безобидных рассказов, он медленно постигал принципы морали, пусть и слова этого еще не понимал. Рисовал в тетрадках вместо выполнения несложных упражнений на уроках, после чего не раз был негрубо отчитан. Он был самым способным к обучению ребенком в своей возрастной категории. На обедах или полдниках ему разрешали съесть конфету: этакую награду за очередное, пусть пока еще примитивное, академическое достижение. Когда Сереже исполнилось семь, он спросил у воспитательницы, когда же ему расскажут, как заводить друзей. Он искренне верил, что этому учат на неких специальных занятиях, которые он, почему-то, всегда пропускает. Воспитательница посмотрела на него с удивлением и сочувствием, и не нашла подходящих слов. Вышло это у нее только через пару дней. Она позвала Сережу в свой кабинет после обеда. — Я узнала ответ на твой вопрос. Сереженька, друзья находятся сами, если ты проявляешь интерес к людям. — Не понимаю, — ответил, спустя двадцать долгих секунд. — Если ты хочешь обрести друга — просто попроси кого-нибудь из ребят принять тебя в игру. Он все еще не до конца понимал, что именно нужно сделать. Во всех книжках, что он успел прочитать, друзья были у героев как бы по умолчанию. Такая данность, с которой персонаж жил на протяжении рассказа. Он очень хотел верить, что в его случае в системе не случилось поломки. Мальчик хотел бы читать с кем-нибудь книгу или брать карандаши из одного стаканчика на уроке рисования… но его желания с действительностью почти никогда не пересекались. И он продолжал одиноко гулять по территории в свободное время, смирно сидеть на уроках и перекатывать во рту карамельки после обеда, так и не поняв, что именно сделать, чтобы у него появился друг. Читал книги с фонариком, подаренным как-то на Новый Год, прячась ночами под тонким одеялом в окружении спящих детей. Перманентно сжираемый одиночеством. Неясно, была ли это обида на мир, на детей вокруг или на воспитателей, что не учили тому, что действительно нужно, но к восьми годам Сережа почти полностью перестал реагировать на происходящие вокруг события. Читал все больше, часами пропадал за рисованием в тонких тетрадях в клеточку и изводил быстрее остальных черные карандаши. Его без необходимости не замечали ни дети, ни взрослые. И от посторонних глаз скрылась маленькая деталь. Во время прогулок он отходил подальше от основной массы воспитанников и, разместившись на скамеечке или в тени одного из раскидистых деревьев на территории, то и дело качал головой. Кивал, соглашаясь. Десятилетний ровесник, Олег Волков, появился внезапно. На соседней кровати в их комнате, хмурый и вечно будто сердитый, с уже заметной складкой между густых бровей. Появился с маленьким рюкзаком личных вещей, половину которых без видимого сопротивления с его стороны пришлось выбросить. Даже для этого, чуть ли не разваливающегося места, они считались пришедшими в негодность. Олег был выше и социальнее Сережи, пусть и выражалась эта его социальность в нелестных комментариях действиям соучеников на обедах и очень редкое, но все же непослушание на уроках. Перечил он нечасто, но метко, однажды чуть не довел воспитательницу до слез, после чего, неожиданно для всех, сам пришел извиняться, прихватив сорванных с клумбы у главного входа цветов. Сережа краем глаза замечал, как Олег, не понимая несерьезности сверстников, почти не был вовлечен в активные игры. А вот к шахматам проявлял немалый интерес, сидел подолгу на своей постели и играл с самим собой, долго размышляя над каждым ходом. Доску и фигуры для игры нашел в одном из классов после занятий, и ему разрешили отнести все к себе. — Серый, сладкое для зубов вредно, — донеслось из-за зонтика, которым укрывался от дождя Разумовский. Он шел на свое любимое место у побережья, одной рукой держал зонтик, в другой сжимал очередную конфету. Сереже было одиннадцать. С ним говорил высокий человек. Иногда в голове проскальзывало желание называть его особью, и никак больше. На год старше, в полтора раза тяжелее. Его, кажется, звали Костя. Какое жалкое имя для задиры… — Ты… этих, как его… намеков не понимаешь? — приподнял зонтик с правой стороны, и из-за полотна высунулась отвратительная заплывшая рожа. Сережа осмотрелся: вокруг было много детей, они только-только распробовали дождь и теперь дурачились, прыгая по лужам. Резиновые сапоги были не у всех. И у Сережи их не было. Отдал плаксивой, вечно болеющей девочке, имени которой не запомнил. — Конфету гони, жертва гипоксии. — Ан-норексии, — исправил боязливо подошедший сообщник. Пять секунд назад его здесь не было. — Не говори мне того, что я знаю! — огрызнулся Костя, на секунду ослабив хватку на зонте. Сережа не понял, как сорвался с места и побежал. Ноги неслись сами, зонтик остался где-то позади. Он извинится перед учительницей, у которой его одолжил, потом. Все потом. Он хаотично мотает головой, пытаясь сохранить остатки спокойствия. Нужно найти воспитательницу, только найти, и она обидчиков обязательно накажет. А он останется цел. Капюшон зацепился за что-то хваткое. Он бежал так быстро, что не заметил. Все совсем как в книгах, и- — Куда пошел?! — его встряхнули за капюшон так сильно, что в затылке стало неприятно тянуть. Догнали. Он развернулся. Костя ожидаемо пытался побороть одышку. Они пробежали всего несколько метров, а казалось, что времени и скорости у него было больше, чем достаточно… — Гони конфету, кому сказал? — выровнять дыхание все еще не получалось. — Заработай. — Че сказал? — его круглое лицо краснело все сильнее. — Я ее заработал. А отбирать чужое — плохо… Его ударили по лицу. В моменты ярости Костя весь трясся, будто пудинг, который держит человек, больной Гентингтоном… Перед голубыми глазами во тьме взрывались звезды. Он потерял равновесие и, подгоняемый надвигающимся толчком, рухнул на месте, складываясь карточным домиком. Сквозь белый шум в голове проникали крики, и даже показалось, что рядом упало еще что-то тяжелое. Он пришел в себя буквально через пять-десять секунд, показавшихся часом-другим. Земля ощущалась мягкой, примерно такой, как бывает постель после очень изматывающего дня. Когда зрение прояснилось, он увидел перед собой протянутую руку. Над ним стоял Олег Волков. В своем вечном черном свитере и легкой куртке, большой ему на пару размеров. — Ты почему никого не позвал? Над побережьем летели стаи крикливых чаек. Голос у него негромкий. — Вставай, ну! — стал громче. Сережа поднялся сам, пусть и немного шатаясь. Дождь усиливался. И Олег приказал стоять на месте, пока сам идет за брошенным на землю зонтиком. Рядом на земле лежал и истошно орал Костя. Из его носа текла кровь. Сережа не заметил его сразу. Порыв отступить на пару шагов не был воплощен, и Сережа шагнул ближе, протягивая руку. Он не хотел, чтобы все закончилось вот так, с его разбитой губой и чужим кровоточащим носом. — Отвали от меня! — встретилось с его ушами, за криком следовал сильный удар по ноге, и Сережа снова оказался на земле, с тем лишь отличием, что в этот раз сознание никуда не сбежало. Костя продолжал орать уже как-то наигранно, и Разумовский поморщился. От дверей главного здания на его крик бежала воспитательница. Нужно обязательно вернуть ей зонтик… — С первого раза не понял? Тебе добавить, а? — подошедший Волков держал в сжатом кулаке испачканный грязью зонт. Свободной рукой, ухватившись за хрупкий локоть, оторвал Сережу от земли, помогая подняться. — Ты почему не отошел? — Ты сказал ждать здесь… Подоспела, наконец, воспитательница. — Мальчики, что здесь случилось? Костя, сколько можно говорить- — Это все он! — заорал пуще прежнего, удивительно быстро встав из лужи. Неуверенно тыкал пухлым пальцем в Олега. — Он ударил первым, — воздух вокруг Волкова пах озоном. — Не тебя, а этого! — выплюнул в сторону Сережи, у которого от крика уже начала побаливать голова. Противный белый шум все никак не уходил. — А он сам влез! Взгляд, требующий внимания и одобрения, впился в строгие глаза воспитательницы. — Костя, сейчас иди в медпункт, потом сразу ко мне в кабинет, мы поговорим о твоем поведении. А вы, — повернувшись к Сереже и Волкову, она выдержала паузу. — К врачу зайдете через полчаса. Потом можете быть свободны. Мы обсудим все завтра. Олег кивнул, развернулся на пятках и, схватив Сережу за запястье, двинулся к главному зданию, не забыв о зонте. Но как только тот оказался в руке Разумовского, тот вырвался из хватки, вернулся к воспитательнице и с медленным кивком головы вернул ее собственность. — Если тебя хотят побить — либо кричи, либо бей первым. Понял? — сидел на кровати, перекатывая во рту конфету. Ее отдал Сережа с тихим «Спасибо», как только они переступили порог комнаты. Другие дети еще не вернулись с прогулки. Разумовский кивает, не понимая, почему в ушах все еще шумит. Спрашивать Олега, слышит ли он этот шум, Сережа не стал. Разговор с учительницей представлял из себя лекцию о вреде применения физического насилия. Олег слушал вполуха, но очень старался сделать вид, что ему не все равно. Сережа просто тихо сидел рядом, прокручивая в голове воспоминания. А потом они внезапно начали говорить за обедом. И за завтраком… и за ужином, впоследствии, тоже. Сережа отвечал на вопросы о книжках, на которые у Волкова не хватало терпения, сам Олег был молчаливым, но никогда не скупился на еще один, пусть и глупый, вопрос. Сереже нравилось отвечать, Олегу нравилось слушать. Одним погожим днем их воспитательница появилась в поле зрения позже и грустнее обычного. Она никак не могла найти себе места, то и дело теребила в руках носовой платок и никого перед собой не видела. Если к ней кто-то подходил, она переспрашивала обо всем по нескольку раз, и даже тогда не могла дать полноценный ответ. Сережа и Олег, обменявшись многозначительными взглядами и решив оправданно ускользнуть с первого урока, чтобы проследить, куда женщина пойдет после завтрака. Она вышла из своего кабинета с букетом цветов, и, оглянувшись по сторонам, зашагала в сторону выхода по витиеватым коридорам. Путь был недолгим. Мальчики успешно шли за воспитательницей, даже особо не прячась. Она все равно не оглядывалась. Даже пару раз споткнулась, не заметив торчащий из земли корень дерева или брошенный на побережье мусор. Остановилась только у небольшого заброшенного и огороженного хиленьким забором здания. Олег смотрел озадаченно, Сережа — себе под ноги. Когда цветы коснулись земли у развалины, Волков не выдержал. — Почему вы здесь? — спросил как всегда безучастно. Женщина вздрогнула, и только сейчас обернулась на воспитанников. — Вы не на занятиях… — Почему сюда приносят цветы? — Олег настаивал. — На этом месте был заброшенный дом, ограждений тогда еще не было… — Она продолжила после глубокого и немного нервного вздоха. — Три года назад произошел несчастный случай. Трое мальчиков погибло, цветы приносят в память о них. — А что с ними случилось? — лицо Олега оставалось серьезным. — Скорее всего, взорвался старый баллон с газом, начался пожар… Страшная, страшная трагедия. — А ты это видел? — развернулся Волков к Сереже, перекатывавшему во рту конфету. Тот мотнул кудрявой головой. — Узнал от полиции. Воспитательница постояла у ограждения еще пару минут, после чего полностью обернулась к мальчикам и немного наклонилась вперед. Говорила тихо, в ее добрых глазах плескалась боль. — Мальчики, я так рада, что вы подружились… Всегда держитесь друг друга, хорошо? Олежек, пообещаешь, что всегда будешь помогать Сереже, если он попадет в беду? — Обещаю, — неожиданно для самого Сережи выдал Волков. Практически не думая. Воспитательница отвела их обратно в главное здание и, строго, пусть и напускно, велела им возвращаться к занятиям. Олег шел быстро, Сережа смотрел под ноги. — Что ты читаешь? — спросил Волков, заглядывая в книгу через плечо Сережи. Они были в комнате одни: их отпустили с последнего урока раньше, потому что у Сережи не было желания сидеть на математике, которую он благополучно прорешал на два класса вперед. Так что, после небольшой помощи Олегу с заданием, он попросился в комнату. Олег, ничего не сказав учителю, просто пошел за отличником. — Чехова, — надкусил яблоко, которое сберег с завтрака. — Ты в прошлый раз тоже его читал. — У Чехова много рассказов для разного школьного возраста. — Вот как… Олегу с Сережей было спокойно, тихо так и безопасно. Не нужно было изгаляться и строить из себя неприступную стену, как он делал с раннего детства, руководствуясь советами по выживанию, подбрасываемые его бессознательным. Когда рядом был только Сережа, Олег чувствовал, в свои двенадцать, что именно таким хочет видеть в будущем свой дом. У него он обязательно будет. Теплый, пропитанный солнечным светом и гостеприимный. Чтобы были друзья, как в кино. И кто-нибудь до боли в сердце любимый. Олег любил мечтать по ночам, просыпаться не выспавшимся и видеть, как Сережа, уснувший с книгой в руках, недовольно разлепляет уставшие глаза. — Серый? — Не называй меня так… — не отрываясь от текста. — Да, прости. Решил не спрашивать. Забыл на секунду, что нужно было сказать, и поздно понял, что упустил момент. Они оставались неподвижными десять минут. В отдалении прозвенел звонок с последнего урока. В комнате быстро стало очень людно. Сережу все еще пытались донимать. Вслед за обвинениями в его успехах в учебе последовали оскорбления его внешнего вида. К четырнадцати годам начали уходить его ребяческие щечки, волосы перестали сильно виться и отросли, закрывая мочки ушей. Все вещи, что он носил, были ему велики, особенной проблемой были свитера, что доставали до середины бедер, прятали в себе тонкие руки и плечи, покрытые веснушками. Олег ни на шаг от чуда в свитере не отходил. Приемы пищи — вместе, прогулки — вместе, экскурсии по красотам города — только попробуйте занять место рядом с Сережей в автобусе. В один из солнечных дней Олег вспомнил о давней не озвученной просьбе. Разумовский, убрав прядь за ухо, вчитывался в «Петербургские повести» Гоголя. Олег сидел рядом с ним, справа, на кровати, опираясь спиной, подражая другу, на стену. Они безбожно прогуливают урок физкультуры, после завтрака пожаловавшись на заболевшие животы. Олег не любил пропускать, но проводить время в компании молчаливого Сережи и его скучных книг ему нравилось больше. На дворе разгорался декабрь. Снегопадами затяжными, сверкающими солнечными кострами на пушистых сугробах и обледеневших ветвях деревьев. Снег напоминал хрусталь, как на люстрах в музеях, куда мальчиков возили на экскурсии… Сереже шла зима, но наслаждаться его пламенным образом в окружении застывшего царства мешал слабый иммунитет Разумовского. Он не мог долго гулять, простужался на раз-два… Олегу от этого было досадно, и он становился еще более хмурым. — Сереж? — М? — Можно я… Я могу потрогать твои волосы? — выдохнул вместе со всем резервом воздуха из легких. Он старался звучать как можно непринужденнее, но с каждым словом понимал, что проваливается. Разумовский оторвался от книги. — Просто так? — он не любил смотреть в глаза, но сейчас впился своими Волкову в самую душу. — Да… наверное. Я не знаю, забудь, это было глупо, — потирает руки, склоняя голову. Сережа опустил взгляд. Возвращаться к книге отчего-то не хотелось. Он откинул голову на стену, глубоко вздохнул. — Можешь. Я не против. Ладони у Олега широкие и вечно горячие, даже в самый лютый мороз. Костяшки сбиты от частых драк за себя и за Разумовского. Пальцы все в занозах, ногти и тонкая кожа вокруг них постоянно становятся жертвой зубов Волкова. Ему становится скучно слишком часто, особенно на уроках. Волосы у Сережи мягкие. Поцелованные солнцем. С годами с бледного лица постепенно сходили веснушки, перебрасывая себя на немного сутулые плечи, а волосы оставались такими же яркими. Рука Волкова осталась в чужих волосах пока не почувствовала, что голова Сережи становится тяжелее. Он задремал под отчаянно пытающимся согреть Землю солнцем. Олег на секунду улыбнулся, но Сережа этого не увидел. Аккуратно убрав с чужих ног книгу, загнув угол страницы на том месте, где Разумовский закончил читать, Олег уложил Сережу под одеяло, а сам перекочевал на свою кровать. Урок скоро должен закончиться, и они совершенно точно прогуляют следующий. В голове Волкова солнце играло на огненных декабрьских сугробах. Празднование Нового Года никогда не ожидалось с подобным трепетом. Сережа не мог скрывать своего восторга от лицезрения ели, которую установили в главном зале и там же украсили. По слухам, в этом году их детдом попал под какую-то государственную программу, и воспитанники предвкушали настоящий праздник и настоящие подарки. Конфеты и новые вещи. Младшенькие писали письма Деду Морозу, старшие грезили получить в подарок телефон или магнитофон… Сережа не знал, чего бы ему хотелось, Олег подарки принимать в принципе не любил, чувствовал себя должным… Но глядя на потрясающую ель, они тайно считали дни до торжества. На потолок повесили стеклянный шар, столы, за которыми ребята обычно ели, отодвинули к стенам, на которых красовались снежинки, сделанные руками воспитанников на уроках труда, и гирлянды, мерцающие потрясающе и ярко. Вечером включили музыку. Дедушка Мороз с бородой на резинке и лимонад, что только раз в году… Сережа стоял у стены, Олег — рядом. Волков принес два стакана лимонада пару минут назад, почти сразу осушив свой. Разумовский свой напиток смаковал, больше просить было бы как-то нечестно в отношении других ребят, которые сейчас были заняты неуклюжим танцами и вождением хороводов. Спустя час после окончания официальной части, когда толпа детей в зале только разогревалась, готовая еще не один час как умеет отрываться под ритмичную музыку, всю искрящуюся новогодним настроением. Сережа сидел на стуле у самых дверей, там воздух был свежее. В голове то и дело возникал малознакомый белый шум. Как помехи на радио. Он несколько раз оборачивался, поздно понимая, что за ним только ряды сдвинутых стульев и стена. Его никто на самом деле не звал. Олег ушел десять минут назад, а вернулся, окутанный запахом сигарет. Опять стреляет у старших. Сережа не понимал двух вещей: как Олега еще не поймали, и что Волков вообще может предложить за сигареты. Запах Сереже не нравился никак, даже тот факт, что это все еще Олег, не очень успокаивал, и брезгливость, какой бы ленивой она не была в других ситуациях, показывается из-за своего темного угла. Заставляет то и дело отворачиваться от Олега или ворчать на него, рассказывать долго и упорно о вреде курения. Волков только усмехался и осторожно трепал Сережу по волосам. Это стало привычкой после того краткого разговора в начале декабря. — Скучаешь? — перекрикивая музыку, он переступает с ноги на ногу и осматривается. Наверное, выискивает воспитательницу, чтобы в случае чего незаметно исчезнуть, оставив только слабый запах который всегда можно приписать старшим. — Немного, — улыбается, смотря другу в глаза. — Может, уйдем? Ты не любишь, когда шумно. Олег прав. Раньше Сережа во время всеобщих торжеств отсиживался в комнате, не терпя громких звуков и толчеи, что возникала в зале. В этом году он на празднике только из-за Волкова. В сердце теплилась надежда, что с ним даже при не устраивающих обстоятельствах может быть весело. Надежда не оправдалась. Голова все сильнее гудела. Они шли по широким коридорам, сегодня отчего-то более пустым, до неприятия. В комнате встретил свет от уличного фонаря и потрясающая тишина. В висках все еще пульсировало, за спиной иногда слышался шорох. Олег, проследовав в комнату за Сережей, закрыл дверь. У него немного подрагивали руки. И во рту сухо, как не бывает от сигарет. — Я хотел… спросить. Сережа, севший на свою кровать, но пока не придвинувшийся к стене, смотрел с интересом и все еще не выжженным недоверием. От него избавиться хотел очень давно, еще после того, как Волков впервые вытащил его из передряги, но что-то в голове не позволяло закрыть глаза и упасть, отклонившись назад, будучи уверенным, что Волков поймает. Самым обидным было, что Олег ни разу не дал повода усомниться, даже малейшего. Разумовскому было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать. Искренне не понимал, что же с ним не так. Не с Олегом, очевидно. — О чем? — немного запоздало. Внутренний монолог о том, какой Волков по-простому хороший, снова затянулся. — Ты знаешь, я не умею слова подбирать. Это сложно. — Упрости, — дернул плечами, наблюдая, как Олег делает один, другой, третий шаг навстречу. — Я не хочу… тебя расстраивать. Сережа наклонил голову набок. Он всегда делал так, когда требовалось что-либо ему объяснить. Волков был на расстоянии меньше, чем в шаг. — Я очень долго думал… но так ничего и не понял. — Ты можешь не говорить так сложно? Олег усмехнулся. — Обычно я на сложности жалуюсь. Разумовскому приходилось задирать голову, чтобы видеть лицо своего визави. Он не понимал почти ничего. Серьезных разговоров у них не бывало, и сейчас в рыжей голове проносились десятки возможных сценариев. Олег мог сказать, что устал всюду таскаться с ним, как с обузой. Мог — что Сережу никогда другом не считал, а носился и заступался только из жалости. Так много мыслей, и одна другой отвратительнее. — Черт, я не знаю, — рванулся на месте и пару раз прошел от одного угла комнаты до другого. По пути на место ударился ногой о ножку кровати, шикнул на нее неприятным Сережиному слуху ругательством. — Олег, ты просто… — Подожди, — остановился так же напротив, нервно — и злясь, — взлохматил короткие, непослушные волосы на своей голове. — Ты только… если захочешь — лучше ударь меня, ладно? — Чт- Губы у Сережи мягкие, у Олега слишком быстро затекает спина и равновесие держать сложно, пока в голове рождаются новые вселенные и приходят к своей ожидаемой энтропии старые, непозволительно задержавшиеся на небосводе. Волков все-таки падает вперед и побеждает гравитацию, упершись руками в кровать, аккурат по бокам от Сережиных ног. Губы у Олега обветренные и сразу во рту вкус сигарет. У Сережи слишком быстро затекает шея. За окном разорвался снаряд. Первый залп праздничного салюта. — Прости, — отдышаться выходит через две минуты, с последними залпами и дрожащими ресницами напротив. У Сережи глаза чистые, как свежий снег, лицо красное, как гроздь боярышника на октябрьском ветру. Горят кончики ушей. Скоро должны вернуться остальные из комнаты, скоро включится свет, чтобы погаснуть и похоронить шансы поговорить в лучшем случае до утра. Олег паникует. Сережа никогда не держал зрительный контакт так долго, и теперь Волкову не по себе. Как последние месяцы, как по ночам и во время длинных забегов на физ-ре, когда не о чем больше думать и нечем отвлечься. Он очень хочет отмотать их жизни назад на десять минут, чтобы не бороться сейчас с желанием разбить что-нибудь хрупкое или сбить руки о стену. — Блять, Сереж, извини меня, — отталкивается от кровати, на которую опирался, и со злобой на лице поздно понимает, как сильно руки устали. Дотянувшись до дверной ручки, чувствует, как в спину что-то врезается. Он почти на голову выше. — Все хорошо, — Разумовский, неловко обнимая спрятанными в свитере руками чужую талию, трется лицом о собственное плечо, пытаясь как можно незаметнее утереть со щеки непрошенную слезу. Только бы Олег не увидел. Он не любил, как Сережа плачет. — Не надо было… — Нет, — неожиданно резко, разворачивая поникшего Волкова к себе. — Все хорошо, правда, — он заглядывает в лицо и улыбается. И Олег улыбается вслед за ним, даже не заметив. Обнимает за плечи в ответ. Простояли в молчании минуту, и еще одну. Олег зарылся носом в Сережины волосы, все еще пытался силой мысли заставить руки перестать трястись. А его рыжее чудо, прижавшись что есть силы к чужой груди, слушало, как колотится сердце, замечая то же самое за своим. И так, пока в коридоре не зазвучали шаги. Их личное время подошло к концу. В воздух взметнулось три десятка шаров. Сергей Разумовский с недовольным лицом смотрел вверх. Он был категорически против идеи вот так засорять и без того тонущий в мусоре город, но его предложение об отмене глупого ритуала с шарами в управлении детдома не оценили. Ему очень шла красная лента выпускника, но из-за ветра что она, что с горем пополам уложенные волосы, превратились в неоформленное, огненного цвета пятно, как только молодой человек покинул здание. Во внутреннем дворе собрался весь их выпуск, младшие же смотрели за церемонией из окон своих комнат и коридоров. Однажды и им придется отпустить в небо шар. — Морщины будут, не хмурься. На плечо, спрятанное под совершенно не подходящий его фигуре костюм, в частности, пиджак, легла горячая рука. Олег для такого случая, как выпускной, даже соизволил сбрить надоедливую щетину. Надоедала она больше Сереже, вот уже года два-два с половиной. Время пролетело очень быстро, последние года оставили в памяти всего несколько вызывающих реальную ностальгию моментов. Таких, чтобы вспомнить однажды, сидя на уютной кухне с кружкой дымящегося кофе. Сережа, все еще смотря в небо, прокручивал одно за другим счастье, что пережил за последние четыре года. Что они с Олегом прожили рука об руку. Он не любил романтизировать, но без блаженной улыбки вспоминать было никак нельзя. После неловкого признания в теплых чувствах одним декабрьским вечером, перетекающим в ночь, они стали проводить вместе еще больше времени, хотя сами долго не могли понять, откуда в сутках появились дополнительные часы. Бегали по этажам, прятались под лестницами и по кабинкам туалетов, только бы позволить себе лишние объятия. Олег держал за руки, Сережа смеялся тихо-тихо, когда чужое дыхание щекотало шею. В свои четырнадцать понимали, что нельзя. И после Нового Года оскорбления стали только обиднее, потому что в затылок по ночам билось «Это неправильно.» Они не говорили. Никогда ничего не обсуждали. Им было любимо и очень тепло — это по праву считалось более приоритетным, чем пустые разглагольствования на тему и без. За такими разговорами и ссорами заставали любую парочку, что чудесным образом возникала в детдоме. Сосед по новой комнате, где они были только втроем, жаловался Олегу на непонимание со стороны своей девушки, а Волков во время этих монологов только снисходительно улыбался и незаметно смотрел на Сережу, сидящего на кровати с книгой. Им только-только исполнилось восемнадцать, и получилось, наконец, отпроситься в город на ночь. Олег перестал быть проблемным и лезть в драки два года назад, и в объятиях не бывало нежного мая, они гуляли по набережным. Сережа грел прохладную руку в кармане толстовки Волкова, переплетая пальцы с горячими и радуясь своей идее вот так избегать ненужного внимания. Лежа на гранитном ограждении у самых сфинксов, с Академией Художеств за спиной и Невой под болтающимися в воздухе ногами, Сережа обводил грустным взглядом просыпающийся город. Он опирался спиной на сидящего рядом Волкова. — Не хочу уезжать. Выдал на выдохе, тихо так, что можно было спутать речь с ненавязчивым шумом воды. — Не обязательно поступать в Москву. Можешь найти что-нибудь здесь, — отзывается счастье, набирая в прокуренные легкие побольше воздуха. Сегодня он скурил шесть. — Экзамены прошли, документы поданы, — поводит плечами. — И Москва — лучший для меня вариант. Когда ты вернешься из армии — я разбогатею, и мы снова будем жить здесь. Вот прямо на Васильевском, знаешь, квартира будет большой и просторной, у тебя появится балкон, как ты хотел. — Я был бы счастлив и в купчинской однушке. Сережа улыбается. — Значит, куплю тебе однушку. А в гости будешь на метро приезжать, раз в пару месяцев. Олег морщится, но быстро оттаивает. С ним всегда так. Поднимает руки и обнимает посильнее, чувствуя, как приятно тянет мышцы. — Идеально. Так и сделаем. Он утыкается носом в капюшон Сережиной толстовки, чувствует почти физически, как там, в чужой голове, роится компания навязчивых идей, посыпанная сверху, как кулич на Пасху, строчками кода. Разумовский увлекся программированием за пару месяцев до своего шестнадцатилетия, и уже почти полтора года грезил созданием собственной соц. сети. Он рассказывал Олегу о планах и делился амбициями. Волков, ничего не смыслящий ни в коде, ни в бизнесе, мягко улыбался. Город встречал утро, на улицах начинали появляться люди, а молодые люди сбежали с поверхности в только что открывшееся метро. Два жетона на последние деньги, пустые с вечера желудки и до краев наполненные планами на будущее души. — Не хмурься, говорю, — трепет по голове Волков, окончательно убивая надежду на то, что волосы будут выглядеть прилично в течение дня. — Солнце яркое, — бросает, не допуская мысли, что Олег поверит. — Мы выпускаемся, — размашисто заявляет, потягиваясь в незаправленной рубашке и брюках с дыркой от уроненной сигареты на бедре, которую Волков так и не потрудился зашить. — Ты не думал, где мы будем жить, пока не разъедемся? — Можно у меня. Квартира неплохая, ездил туда на днях. Старая, правда, зато от центра недалеко, и балкончик есть. На Васильевском. — Для начала неплохо, — согласился Сережа. Олегу дали на самом деле неплохую квартиру. Бывшая коммуналка, условий для богемной жизни меньше, чем нетронутых пылью поверхностей… Олег говорил, что там как-то по-особенному спокойно. Он часто говорил так о местах, где не было лишних людей. Церемония выпуска прошла мимо них. Сережа вышел на импровизированную сцену пару раз, как особенно отличившийся. Он выигрывал олимпиады, участвовал в волонтерской деятельности, даже какое-то время подтягивал по учебе младших, на досуге, ничего за это не получая, кроме одобрительных взглядов представителей управления и той самой воспитательницы, что прошла с ним все годы в приюте, с первого и до самого выпускного. У этой женщины были потрясающие глаза, пусть вокруг них со временем и начали появляться морщины. Волосы подернулись сединой… В жизни Сережи все готовилось вот-вот измениться. Все, кроме Олега Волкова. Они поехали на квартиру к Олегу сразу после окончания официальной части, переходили со станции на станцию, терпя взгляды на их выпускные ленты. Начало июня. Через месяц Олег уедет, и встретиться не получится еще долго. Сережа снял пиджак, присаживаясь на свободное место в полупустом вагоне. Сейчас, на подъезде к Василеостровской, придется сражаться за свою жизнь с толпой бездумных людей и десятком претендующих на его место бабушек. Он очень устал, и подниматься не собирается. Напротив стоит Олег. Дремлет, положив голову на руку, намертво ухватившую поручень над их головами. Олег все еще на голову выше. Квартира встретила пылью и двумя пауками в ванной. А еще продавленным матрасом на кровати в крохотной спальне и таким же диваном в загруженном старыми вещами зале. Захлопнулась дверь. На талию легли горячие руки, и на шею посыпались ненавязчиво поцелуи. Они здесь одни. Никого на тридцати квадратах, на дверях, наконец, есть замки. Потрясающе. Разумовский разворачивается, в процессе швыряя ненавистный пиджак в сторону вешалки. Тот приземляется на липкий, пыльный пол. Руки дрожат, и их по наитию бросают Волкову на плечи. Они целуются долго и порывисто, безнадежно счастливые. Запах дешевых сигарет смешивается где-то между, тонкие пальцы зарываются отчаянно в чужие волосы, и губы горячие целуют бледные скулы и незаметные незнающим щеки. Веснушки покинули лицо, сбежали на плечи. Солнце, годами целовавшее рыжие волосы, справедливо доверила тонкие губы Волкову. Они не говорят. Олег прерывается, берет Разумовского за руку, бережно так, и смотрит предано, как ни на кого не смотрел. Делает шаг в сторону спальни, и слова испортили бы все. Падают на пыльный матрас в звенящей летней тишине. Олег всегда ухаживал как мог, внимательно, бережливо, и сейчас, медленно обнажая чужие плечи, целуя выступающие ключицы, поднимает после каждого жеста взгляд опьяненный. Сережа улыбается, поглаживая ладонью чужую скулу. Будь он сентиментальнее — в глазах уже стояли бы слезы. И тянет Волкова на себя, обнимает за шею и целует, чтобы счастье звездами перед закрытыми глазами взрывалось, как залпы новогодних салютов. Улыбка с лица не сходит, горячие руки оглаживают выступающие ребра. Олега так же трясет, и это вопрос чувств, а не самообладания перед лицом порока. Он пытается оставаться в реальности, пока дрожащие пальцы расстегивают его рубашку и упираются в грудь. Для его прокуренных легких вокруг слишком много воздуха. Обводит большим пальцем скулу и просит, внезапно, не молчать. Вытирает слезы, выступившие сами собой. — Я так счастлив сейчас, — улыбается неловко, закрывая руками глаза. Уши пылают, Разумовский смеется, как Олег никогда не слышал. Он тоже чувствует нечто, похожее по описанию на счастье, так плоско и обще изображенное в поп-культуре. Счастье там, на страницах и экранах, всегда одинаково. У них не так. Совсем не так. Это все хоронящее собой чувство. Такое перманентное, как винное пятно на белой рубашке, и легкое, не тяготящее средствами или последствиями его достижения. На втором плане скорое расставание, на третьем — сложности жизни в детдоме, где-то далеко осталась травля от старших и постоянный страх, что их видели держащимися за руки на побережье. Отсюда, прямо из этой квартиры, с этой постели, что явно старше их обоих, начинается новая сюжетная арка. Они расстанутся, да, на неопределенное время. Волков надеется, что разлука не займет больше пары обязательных лет. А потом — они вернутся в Петербург вместе, будут жить и все еще стараться почаще оставаться наедине. Не почтут своим присутствием ни один кинотеатр. Уединение сейчас перегрызало тормозные провода заточенными о двери без замков зубами. И ехидничало, побуждая надеяться на отсутствие звукопроводимости у стен, потому что соседи при случайной встрече в парадной наверняка не посмотрят мило и снисходительно. Однако же хотелось снова и снова окунаться в горячий, бьющий по нервам риск, потому что никогда не было такого, чтобы Сережа не находил для описания чего-либо его любимых, выверенных слов, сходящихся с ситуацией с приятным заводским щелчком. Эйфория стояла вкусом жженого сахара на губах, пока не запротестовали истратившие ресурс легкие и осознанность, улучившая момент и сбежавшая из-под стражи уже названного уединения. У Олега резкий почерк и бережные жесты рук. У Сережи румянец с тонкого мрамора щек никак не сходит, и никак не разжимаются пальцы, чужую руку держащие. Завернутый по уши в найденный у кровати плед, ворочается редко, подбираясь ближе как бы невзначай. Олег не спит, пока Сережа дремлет на его плече. Волков все еще думает о счастье. Вот она, перед ним, мечта, самая честная из возможных, и он получил ее практически даром в свои восемнадцать. Трудное детство — единственная принесенная злодейке Судьбе жертва. Следующая, и пока единственная, что приходит на ум — все та же разлука. Через месяц он уедет. Еще через полтора Сережа будет обустраиваться в московском общежитии и понемногу воплощать уже свою мечту. Олег задумывается, что ни один человек не был и не сможет быть безжалостнее течения времени. Людей всегда можно привлечь к ответу, а вот ругать вселенную за даже сейчас отнимаемые у них минуты — самонадеянно и глупо настолько, что граничит с психозом. Волков целует свое солнце в лоб. В те редкие моменты, когда появлялась иллюзия единения, он даже не хотел курить. Сейчас он чувствует, что и бросить привычку не так сложно. Настолько сильно желание сохранить детально в памяти состояние эйфории, что делит с ними постель. Олег прикрывает глаза и беззвучно просит остаться еще. Они никогда не были так наедине и так долго. Сорванные секундно поцелуи и паникующие объятия под лестницами… Это было так неловко, но сейчас ощущается так дорого.  — Мне еще два, и хватит. Сережа сидел за узеньким столом, подобрав под себя ноги и никак не отвлекаясь от телефона. Напротив него стояла пустая тарелка с разводами сметаны. Олег стоял у плиты и был занят блинами. По прибытии Волков взял на себя все обязанности по дому, за исключением уборки. Разбирал вещи, выкидывал непригодное старье и следил за чистотой, соответственно, Сережа. Они приехали сюда неделю назад. — Ты всего три съел, — Олег шипел на сковородку каждый раз, когда она плевалась в него маслом. — Достаточно, правда… Положил еще три. Сережа выдохнул с напускной тяжестью и сделал глоток из кружки с растворимым кофе. Гадость редкостная, но лучше пока позволить себе не получалось. Разумовский подрабатывал, писал небольшие рефераты и курсовые работы по программированию, продавал за бесценок, но им пока хватало. Олег работу не искал. До его отъезда осталось три недели. Сережа получил свой ноутбук, что являлся их кормильцем, в качестве главного приза за олимпиаду. Где-то полгода назад. Волков очень гордился. Так, с ноутбуком, растворимым кофе и блинчиками, проходили их дни. Спят много и вместе, как очень долго хотелось. У Сережи даже летом мерзнут ноги, и он никогда не снимает старенькие шерстяные носки, выслушивая подколы Волкова о своей непереносимости холода и наигранно отвечал пожеланием распределения Олега на крайней север по долгу надвигающейся службы. Волков только грустно улыбался. Он очень хотел остаться, но чувство, что он обязан пойти служить, было с ним так долго, что он и не помнит, чем оно было вызвано. Олегу армия подходила. Он никогда не отличался академическими успехами, но всегда был первым в соревнованиях, содержащих в себе физические испытания. А еще он с детства страдал от объема копящейся внутри агрессии. Срывался на соучениках и стенах комнаты, постоянно появляясь на людях со сбитыми костяшками. Сережа был не таким. Не грезил войной и не терпел насилия в любой форме. Сидел рядом в медпункте, когда Олегу в очередной раз обрабатывали руки, но никогда не читал Волкову лекций о вреде подобного поведения. Он как будто все понимал. Понимал прекрасно, что без выплеска злости Олег не сможет оставаться в состоянии, пригодном для социальных контактов. Он пересказывал Волкову сюжеты книг и позволял трогать свои волосы, и снова словно понимал, что для его друга это отчасти тоже терапия. Олег пил чай. Он закончил с готовкой и сел за стол напротив Разумовского, принимаясь за свою порцию блинов. За отсутствием практики неумело скрывался талант. Волков готовил очень вкусно, пусть и постоянно сверяясь с рецептами, найденными в интернете. — Ешь побольше. А то вернусь, и не узнаю тебя. Исхудаешь на студенческом пайке, — усмехается недовольству, с которым Сережа смотрел на тарелку с лишним блином. — А ты за пару лет там обрастешь, тебя от спаниеля будет не отличить. — Служба хотя бы на моем здоровье не скажется. — Еще как скажется, — Разумовский опустил голову и раздраженно макал свернутый трубочкой блин в остатки сметаны. — Сереж… — тяжелый вздох. — Мы уже говорили об этом. Я буду в порядке. — И что? Это предположение запрещает мне волноваться? — глянул в глаза, и, не увидев там ничего, кроме сожаления, тут же отвернулся. — Ничего не случится, — он поднялся со стула и, подойдя к Сереже сзади, положил руки на напряженные плечи. Оставил на макушке поцелуй. И наклонился, кладя голову на чужое плечо. Руки спустились до локтей. — Я тебе обещаю. — Ешь давай, остынет, — фыркнул Разумовский, все еще немного расстроенный. Он начал замечать за собой странности. Когда он был наедине с собой, то и дело начинали подрагивать руки, и ком чего-то нереализованного раздражал пищевод. Знобило, становилось противно от каждого движения, как при температуре во время гриппа. Сережа обвинял в этом состоянии беспокойство за Волкова. И за свою жизнь без него, отчасти, тоже, пусть и понимал, что вот так не отпускать от себя человека… немного эгоистично. Им было так хорошо этим одиноким летом… так до боли спокойно прохладными ночами, когда Сережу, завернутого в плед, так жарко обнимали заботливые руки. Когда те же руки готовили завтрак, а их обладатель с любопытством заглядывал в экран ноутбука, в то время как Сережа работал… И вот, он стоит на платформе. Провожает родного человека и не знает, чем обернется ожидание его возвращения. Олег поцеловал его отчаянно, у самых дверей квартиры, обнимал так сильно, что дышать стало тяжело. Они потеряли пять минут, прощаясь у выхода из дома, предвкушая путь до вокзала. Стояло сырое утро, они добирались на такси, боязливо и, как они надеялись, незаметно, держались за руки. Олег поддался порыву и еще раз обнял уже на платформе. Стараясь в братское на вид движение вложить все чувства, обрести которые несколько лет назад был непозволительно счастлив. Сережа старался держаться максимально бодро, но ему могло хватить одного лишнего взгляда на Волкова, нагруженного вещами и неумолимо отдаляющегося, чтобы слезы из голубых глаз в три ручья хлынули. — Я буду тебе звонить. Если долго не звоню, значит, не было возможности, и тебе идет письмо. Волков пытался говорить непринужденно, но у него сердце буквально рвалось, не терпя грусти в родных глазах. Сережа только кивал, рассеянно, всеми силами сдерживая дрожь в руках. — Я вернусь очень скоро, обещаю. А ты — учись, исполняй свою мечту. Вернусь — проверю, — он тепло улыбнулся, и губы Разумовского в ответ дернулись немножко нервно. — Будь осторожен, — последнее, что услышал Олег, заходя в уже отправляющийся поезд. Сережа простоял на холодной платформе еще двадцать минут. Стоял бы дольше, но гуляющий ветер и сырость заставили двигаться к выходу. Он прошел пешком две станции метро, возвращаться в ту квартиру без него не хотелось. Они были вдвоем долго, даже очень. Сережа вообще не был в полном одиночестве с момента появления Волкова в «Радуге», и сейчас, когда не осталось никого, кто мог бы просто быть рядом, стало тоскливо до жути. Он шел, роняя на асфальт слезы, что лились сами собой. Не таким ему нужно быть. Если взял курс на зрелость и взросление — нужно стараться сильнее. Быть чуть жестче. И менее чувствительным. Это будет только мешать. Разумовский вернулся в квартиру в десятом часу утра, сразу падая на кровать и зарываясь посильнее в теплое одеяло. Он подумает обо всем позже. Только не сегодня. Глаза и так опухшие и раздраженные. Университет встретил угрюмыми лицами и дохлой крысой в комнате одного из сокурсников. Узнал Сережа об этом по крику, разнесшемуся по этажу общежития. Стены из картона. Сквозняк морозный по ногам в конце августа. Олег звонил один раз. Жаловался на еду, говорил, кормят в его части еще хуже, чем в «Радуге.» Сережа улыбался не совсем искренне. Для полного счастья не хватало избавления от чувства одиночества. Олег говорил, что его не будет два года максимум, если не сыграет сценарий, в котором он отличится в какой-нибудь из дисциплин и ему предложат работу… Сережа не хотел быть эгоистом, но надеялся, что Волков сможет преуспеть в воинском деле на уровне его достижений в делах академических. — Разум, ты не хочешь погулять где-нибудь вечером? — спрашивает сосед по комнате, развалившись на своей кровати. Сережа отвлекается от ноутбука, на экране которого мерцает пара десятков строчек кода. — К тебе кто-то придет? — Девушка придет. — У нее встретиться не вариант? — еще одна строчка. Он вернул руки на клавиатуру. — У ее соседки парня нет, так что… — он многозначительно развел руками. Разумовский задумался. Он бы хотел уйти, но слоняться по пока еще незнакомому городу ночью почти без денег — идея не из приятных. — Оплати мне хостел, — отрываться от работы было не нужно. — Охуел? Нормально же попросил, — когда он раздражен, у него очень странно выступает вена на виске. Точечно, как большой, пусть и не воспаленный, нарыв. — На улице холодно, денег лишних нет. Начало сентября прошло в постоянной беготне. Сережа уставал от всего и всем был недоволен. В июне ему было милым просыпаться во второй половине дня, пока Волков готовит ему завтрак в третьем часу, и работать в удовольствие, учиться — туда же… Так мило. А теперь Олега рядом нет. И Сережа бы смирился с подъемом в семь утра, с отвратной столовской едой, с пятью парами ежедневно, со стремительно портящимся зрением и развивающейся зависимостью от кофеина, только бы один человек продолжал обнимать по ночам и целовать тепло и предано. Он начал задерживаться в душевой, раздражая соседей по общежитию. Подолгу смотрел в зеркало, сам не понимая, что ищет в своем отражении. Нельзя быть таким эгоистом. Повзрослей. Ты сейчас отвратителен. — Подавись, — бросил купюру в пятьсот на смятую под Разумовским кровать. Он покинул комнату через полчаса. Купил кофе в кафе, что пользовалось у студентов популярностью из-за донельзя лояльных цен. Москва была полна. Сережа никак не мог привыкнуть к ритму, рваному и несравнимому со спокойствием северной столицы. Здесь на улицах всегда были люди и всегда толкались неуклюжие пробки… а в метро спускаться было опасным для жизни решением. Ночь в хостеле, оттуда — сразу на пары, прихватив ноутбук, с которым Разумовский не расставался никогда, и еще один стаканчик дымящегося кофе. Куртка, еще с детдомовских времен, напоминала об Олеге, за которым Сережа честно эту куртку донашивал. Восемнадцатилетний Разумовский за шестнадцатилетним Волковым. На парах немного подрагивали руки, на перерывах оклики одногруппников с каждым днем напрягали все больше. Он то и дело дергался, перебирал пальцами шнурочки на капюшоне старого худи, а к зиме взял привычку заламывать пальцы и кусать губы. Наутро после напряженной работы он обнаруживал во рту белые полосы мертвой ткани. Каждый день. Разумовский списывал это на стресс и приближающуюся сессию. Он даже замечал, как за спиной постоянно кто-то говорит. Чья-то социальная активность отвлекала его на лекциях и от книг, когда он работал в библиотеке. Сергей никогда не оборачивался. А что он мог сказать? Привычка не провоцировать конфликты осталась. Некому больше за Разумовского руки в кровь сбивать и целостностью лица жертвовать… Шептаться за спиной не переставали и по ночам. Чьи-то монологи раздражали, но Сережа списывал это на социальную перегрузку в течение дня. Каждого дня. Так что еще пара кружек кофе из пакетика, сотня строчек кода, и день обещал остаться в памяти зауряднейшим из возможных. — Здравствуй, родной, — прозвучал голос в заснеженном январе. Он не звонил на новый год, но Сережа предпочитал радоваться любому удавшемуся разговору. — Здравствуй. Как ты? — рука дрогнула, и телефон чуть не рухнул на кафель общей кухни. — В полном порядке. Мне здесь нравится, знаешь? Как будто искал-искал свое место и вдруг оно само тебя позвало, — он улыбается там, на другом конце. У Сережи по ногам бежит сквозняк. Или судорога. Или страх. Я должен быть этим местом. Отвратительно. Как он мог разбрасываться громкими речами, а сейчас, когда так нужен, плюнуть и говорить подобное? Сознание не было ясным, картинка перед глазами мазалась. Он бы вытер слезы, но руки упрямо не слушались. — Вот как… — Сереж, ты в порядке? Связь плохая. — Да, все… все хорошо, — он из последних сил пытается дышать ровнее. — Просто устал. Я скучаю, — выдавить из себя жалкую улыбку, чтобы понять, что Волков ее не увидит. — Только не плачь, ладно? У меня будет возможность звонить чаще, я получил несколько привилегий. Все-таки отличился. Молодец, старается на благо- — Здорово. Кивает отчаянно, только бы удержать себя в руках и все того же себя убедить, что это ничего не значит. Просто Сережа устал. Да, действительно. Постоянное чувство тревоги не угасает теперь даже если он читает очередное смс от Волкова… Он так сильно устал. Не смей говорить лишнее. Ты решил, что сильный. Соответствуй. В ушах металлический скрежет. — Ты отлично справляешься. Я скоро вернусь, понял? Пока не знаю, когда именно, но у меня скорее всего будет пара отпускных дней. Может, даже получится приехать на твой день рождения. Олег не терял оптимизма в голосе. Он слышал, как рвано дышит в трубку его родной, осознает, что ему действительно плохо, и что сам Волков повлиять ни на что не может. — Только не переставай звонить, хорошо? — потратив весь воздух. — Конечно, — слышно теплую улыбку. — А ты следи за здоровьем. Нормально спи, питайся, насколько это возможно. Разумовский неразборчиво, но утвердительно, мычит куда-то в сторону микрофона. Вызов прерывается. Сережа не заметил, как его ногти вошли в ладонь, оставляя после себя капельки крови и отметины, маленькие луны. Вызов прервался. Олег бросил телефон на койку и в который раз попытался почесать кожу под гипсом. Левую руку он сломал неделю назад. Попытка успехом не увенчалась, и он запустил свободную пятерню в короткие волосы. Все наладится. У них двоих все очень скоро наладится, нужно только подождать. Он приехал весной. Уром его встречали на вокзале. Сережа кусал губы и постоянно поправлял непослушные волосы. Приехал на час раньше, и каждую минуту боялся опоздать. Ощущение времени совсем испортилось в последние месяцы, он то опаздывал, то приходил слишком рано, будь то пары или тесты. Сессия сдалась сама собой, пусть Разумовский и переживал о каждом ответе на каждом из экзаменов. Поезд подошел к платформе утром, в половине седьмого. Ноги держали неуверенно, готовые в любой момент подкоситься. Он появился внезапно. Буквально выпрыгнул из вагона с рюкзаком за спиной и бардаком на голове. Волосы не отросли, наверняка регулярно стриглись. Он словно застрял во времени, когда Сережа ощущал себя на несколько декад постаревшим. Сорвался на бег, как только увидел знакомую рыжую макушку. На его Сереже была куртка, толстовка, велика ощутимо, и джинсы, узкие донельзя. Кроссовки, любимые, так и не выбросил. Пасмурная Москва встретила их моросью в апреле. Так красиво смотрелись капли дождя на длинных, светлых ресницах… Олег врезался в Разумовского сильно, чуть не покалечив. Объятия сомкнулись с знакомым заводским щелчком. Волков шептал что-то тепло и неразборчиво, но счастливо очень. — Я скучал, — у Разумовского глаза не от дождя блестели и не холод был виновен в дрожании рук. Он прилагал столько сил, чтобы не упасть прямо здесь, на прокуренной несмотря на запреты платформе. Они были счастливы один день. Гуляли много, катались на метро и ели столько фастфуда, сколько могли в себя загрузить. — Ты плохо питаешься. — Ты этому не мешаешь, — усмехнулся Сережа, делая глоток газировки из высокого стаканчика. — Я не говорю о сегодня, — сдвинул брови, говорит очень серьезно, пусть и не преуспевает в утаивании своего очарования. — Бедным студентам приходится очень сложно, знаешь же. Это у тебя питание и прогулки на свежем воздухе каждый день, — напомнил ехидно, выпячивая нижнюю губу. Ему очень нравилось вот так разговаривать. Ни о чем. Так можно без отвращения к растрате времени только с Волковым. — Я очень рад, что ты приехал. В голове роились предположения, что это долгожданное свидание — просто больное сновидение, одно из тех, после которых он просыпался в холодном поту и дышал так сбито, что будил соседа по комнате. Тот никогда ни о чем не спрашивал, и Разумовский был ему более чем благодарен. Однако, каждый раз, когда Олег что-то говорил или невзначай касался, Сереже становилось легче. Он действительно приехал. — Ты сильно похудел, — хотя, казалось бы, куда больше? — Я в порядке. Просто много работы и стресса, — отмахивается, и тут же натягивает рукава сильнее на замерзшие пальцы. — Постараюсь звонить чаще, буду за тобой следить, — улыбается, и Сережа чувствует, как размазывается по полости рта клейкая масса вины. Он судит, потому что не может быть самостоятельным. Потому что заставляет Олега думать о нем, вместо того, чтобы жить спокойно. Отвратительно. — Не нужно, — звучит сдавленно, в горле ком из сожалений. Олег смотрит заботливо и настороженно. Они выходят на новый Арбат. Вечерело. Они шли до общежития долго, стараясь не показывать друг другу, как на самом деле спешат. Глупо, будто им снова по шестнадцать и нашлось десять минут, когда общая комната пустует. Сосед Разумовского уехал на несколько дней, его семья устроила парню поездку… куда-то. Сережа не помнит. В его памяти остались только сроки. Вернется завтра около полудня. Олег должен будет прыгнуть на свой поезд в девять утра. У них еще есть время. Консьерж, вечно спящий на месте, и сегодня не изменил своим привычкам. Сережа спрашивал у этого заплывшего мужчины, можно ли в его комнате переночевать другу. Объяснил все: и про детдом, и про армию, и про то, что денег у Волкова тоже не водится. Тот в свою очередь пообещал, пусть и немного поломавшись, закрыть глаза на это маленькое нарушение. Глаза в прямом смысле закрыл. Дорога до так и не ставшего родным шестого этажа прошла без нежелательных встреч. Открывая дверь комнаты, Сережа чувствует горячее дыхание на своем затылке. — Какая? — Правая. Стоит закрыться двери, его подхватывают под бедра и несут, роняют почти небрежно, и постель, всегда жесткая, кажется не такой уж плохой. Она у правой стены, только сегодня не заваленная вещами. У Олега очень горячие руки. Куртка на полу, рюкзак Волкова остался у входа. Обветренные губы встречаются с обкусанными. Сережа не чувствует запаха сигарет, улыбается довольно. Все-таки бросил, все-таки не пошел по пути сопротивления и не нарушал правила. Слишком много о правилах сегодня. За окном полностью стемнело, света от фонарей на их этаже было почти не видно. Олег тянется к лампе на прикроватной тумбе. — Не включай, — протестует слабо и нервно, накрывает ладонью чужую скулу. Волков не понимает, и улыбается лукаво, дразнит, щекоча пальцами уже обнаженные ребра. Наклоняется немного и целует с нежностью. В его глазах секунду назад блестело все то же очарование. Разумовский пытается вспомнить, смотрели ли на него так раньше эти глаза. Случалось ли это так часто? Щелкает выключатель. Руки Сережи рефлекторно подлетают к глазам. Теплый, почти рыжий свет. Обличающий и больной. — Что это? — душа выпрыгнула в окно. — Олег… — Я задал вопрос, — в его глазах черти прибавили огня под котлами. — Кто? — Все хорошо, правда, — Сережа не знает, куда себя деть. Синяки с рук никак не хотели сходить. Он надеялся, что если будет темно, Волков ничего не заметит. Что они будут вместе, а после Олег просто уедет, так и не начав волноваться. План пошел крахом. Так случалось всегда, что бы Разумовский не планировал. Грудь все еще вздымается отрывисто, часто. Кожа покрылась мурашками от внезапного холода. Олег перехватывает пытавшиеся скрыться от глаз запястья, подносит к своей груди и смотрит пытливо. Разумовскому отсюда не сбежать. Он и не станет пытаться, Волков уверен. — Объясни, — взгляд падает на губы цвета настоящей киновари, блестящие от слюны и дрожащие. Хватка на запястьях немного ослабла. — Не обращай внимания, ладно? — вырвался, убрал волосы за ухо. Разумовский приподнялся на локтях и притянул Волкова к себе для поцелуя, положа ладонь на его затылок. Олег нехотя ответил, укладывая родного обратно и обнимает посильнее, чтобы лучше выразить, насколько ему не все равно. Он так просто не забудет. Его так просто не отвлечь. У Разумовского руки в синяках. Он мог, в силу своей неуклюжести, упасть с лестницы или покалечится на физ-ре; но почему тогда так отпирается? Серые, лиловые, желтоватые, под тонкой кожей выглядят ужасно. Все разной давности. Олег берет чужую руку в свою и целует каждый, так бережливо, как может. Видит, как Разумовскому из-за этого жеста неуютно, но не отстраняется, только продолжает. Запястье, предплечье, плечо, шея, грудь. Слушает сбивающееся то и дело дыхание и улыбается не без грусти. — Ты такой красивый, — вырывается у него случайно, и приходится сцеловывать с мраморного лица непрошенные слезы. — Если тебя кто-то травит, я- — Помолчи, — резко, мешаясь в смазанном поцелуе. — Пожалуйста, не говори ничего. И Олег слушается. Вынужденно. И ныряет, стараясь отбросить мысли, что сейчас неважны. А таковыми сейчас являются все. Волков просыпается как по будильнику, в районе шести. В объятиях все еще его рыжее чудо. У Разумовского на шее засосы и ресницы так мило подрагивают. Веснушки на плечах стали бледнее. Из окна светит недавно проснувшееся солнце, все еще тусклое, пробиваясь лениво сквозь блокаду перьевых облаков. Поднимается из-за многоэтажек на востоке, стучится в оконные стекла, будя спящих устало. Когда все закончится, они будут жить в квартире, где окна будут обращены на юг. Олег думал об этом недавно. Просыпаться уставшим и знать, что виной тому не многочасовая уборка или сдача нормативов, прекрасно. Об этой усталости он не жалеет ни капли. Вспоминаются красные щеки и стройные ноги на сильных плечах, как дрожащие ладони рот закрывали, потому что стены в этом здании сделаны из картона. Их маленькая, на первый взгляд сломанная идиллия. Сережа спал еще час, а после, заспанными глазами смотрел и улыбался кривовато и драгоценно. Волков целует красные губы и думает, как был бы рад остаться еще ненадолго. Хотя бы на пару дней. Чтобы побольше ленивых моментов уединения и ярчайшего солнца в руках, взамен тусклому за окном. — Тебе нужно ехать, да? — словно не знает, до последнего надеясь услышать, что разлука, ненавистная с самого июля, не повторится так скоро. — Да, — целует еще раз и зарывается носом в длинные рыжие волосы. Пахнет дешевым шампунем и родным домом. Как будто он, не метафоричный в виде Разумовского, у Волкова когда-то был. Быстрее в душ, после надо бы быстрее на поезд. Но отпускать из рук так правильно обнимающего родного сил не хватает. Сережа готов умыться слезами только от мысли, что его снова ждет одиночество и уродливые сны, вперемешку с гнусными мыслями. Олег не позволяет ехать с ним на вокзал, объясняет, что Разумовскому нужно на пары, ведь понедельник. Или завалиться спать, снова, тоже вариант. Сережа обнимает отчаянно, так же отчаянно дарит последний перед чередой месяцев поцелуй, и в его голове набатом звучит мольба не уходить. Сережа бы все сделал. Отчислился бы, может, даже положил бы крест на мечту. В моменте он бы под дулом пистолета не отпустил от себя Волкова даже на пару шагов. Но объятия, пусть и кажутся ему стальными, разжимаются принимающей стороной слишком легко. В груди щемит, подкатывает жаждущая свободы порция слез. — Я буду звонить чаще, обещаю. Звонит через две недели, застает Сережу только-только из душа, с новыми синяками на руках и кружащейся головой. Он готовится к экзаменам ночи напролет, снова почти не ест. Он работает над проектом, о котором очень долго думал. Он создаст социальную сеть. Огромную платформу, где люди смогут потреблять контент в неограниченных количествах, развиваться, не вкладывая ни копейки. Тот Интернет-ресурс, в котором так нуждается любой человек не только в России, но и по всему миру. Трясет руки холод или стремительно развивающийся тремор, Разумовский не знает. Нет времени об этом думать, особенно когда все мысли занимает работа напополам с Волковым. — Мне предложили работу, можешь себе представить? — хвалится искренне на том конце линии, улыбается наверняка. Только бы быть подальше от обузы. Сережа физически не может за него радоваться. — Ты рад, — выдавливает из себя, пытаясь проглотить тревогу, давящую в груди и перекрывающую кислород. — Конечно! Это крутая возможность. Олег счастлив. Без тебя. Сережа плачет. И искренне ненавидит. Этим вечером он впервые берется за лезвие. Если бы ему сказали, каким будет студенческое будущее, он бы пошел в дворники. Каждый день отвратное самочувствие, отсутствие эмоций как таковых, все заместил гнев. Направленный внутрь под прямым углом. Вина плещется в легких зловонной жидкостью, что никак не выходит с кашлем. Сосед по комнате перестал смотреть даже косо, в последний раз они говорили месяц назад. Время летит быстро, но в моменте кажется застывшим. В сутках не хватает времени ни на что полезное, но каждая минута тянется будто вечно. После летней сессии он не знает, куда себя деть. Даже учиться не выходит, книги заброшены, потрясающий проект вдохновляет, но слабо так, что на стену хочется лезть. На ребрах осталось мало свободного места. Он живет, не замечая, как стремительно его оболочка изнашивается. Однажды, на третьем курсе, ему приходит письмо. Лето, близится последний год обучения. Разумовский приспособился к жизни в вечном повсеместном треморе слишком хорошо. Окончательно обрубил зарождающиеся социальные связи, перешел на диету, состоящую только из кофе, носил длинные рукава и старые кеды, временами поглядывая на телефон. Волков не звонил с тех пор, как оповестил, что его бросают в Сирию. В горячую точку, на самую настоящую войну. Обещал писать письма, и те действительно иногда приходили. А после открытия быстро становились нечитабельными из-за размывавшей чернила соленой воды. Сережа плакал скорее по привычке, быстро возвращаясь в апатичное состояние. Приподнятое настроение рваного почерка не внушало Разумовского оптимизма, и он просто молча возвращался к работе. Сидел на кровати часами, пока не была закончена работа. Молодость безбожно спущена в унитаз. Это письмо отличалось. Отличался конверт и марки. Наверное, Олега снова передислоцировали, и теперь он в очередной глуши. Конверт открывается привычным жестом. За спиной слышится давно забытый, но знакомый шелест. Погиб. Читает, сперва не понимая. Ребра внезапно заныли, старые и свежие шрамы будто все разом открылись. Руки тряслись, ноги подкашивались, из горла рвался крик, животный, дикий. В комнате никого не было. Только он наедине с этим чертовым письмом. «Олег Волков погиб в бою» Стучит в висках густой кровью. Руки роняют бумагу на пол и подлетают к голове. Он скулил, собирая пыль на полу, бил ребрами ладоней по голове, дышать забывал, а когда вспоминал — проклинал свою память. В легких были литры и литры кислоты, едкой, давящей при каждом вдохе. Губы, почти насквозь прокушенные, и кровоточащие после остроты зубов щеки. Ничего не помнил и ничего не чувствовал он уже спустя двадцать минут. На ладонях остались вырванные волосы, на пол с кончика носа капала кровь, мешалась со слезами и капающей изо рта слюной. И голос, сорванный, шептал в нескончаемой судороге отчаянно «Нет.» Утром университет встретил сонных студентов прохладой гранитных ступеней и пестро отделанных стен. Сережа проснулся в своей постели в десятом часу, понимая, что сильно проспал и теперь сможет явиться только к обязательной из-за теста третьей паре. Дверь открылась, в проеме возник сосед, все еще не до конца проснувшийся. Он ночевал у своей девушки. — Там ребята говорят, что слышали шум ночью. Ты что тут делал? — проходит к своей кровати и падает на нее, потягиваясь и прикрывая блаженно глаза. — Не знаю, я ничего не слышал. Уснул, как только вернулся. — Странно. Он не пойдет на пары, об этом Сережа догадался по тихому сопению с соседней кровати. Поднялся на ноги, не понимая, откуда в коленях такая сильная дрожь. Оделся не спеша, расчесал спутанные больше обычного волосы, убрал их за уши. Настроение было не таким отвратным как обычно, скорее всего, из-за долгого сна и солнечного утра. И пары купюр в кармане джинс, которые он может потратить на завтрак в кафе. Странно осознавать, что ты по-настоящему голоден впервые за долгие месяцы пассивного существования. Солнце щекотало щеки, когда он вышел из здания общежития. Кофе в бумажном стаканчике оказался довольно вкусным, сэндвич с лососем — тоже. Разумовский прожил день в приподнятом настроении, то и дело вздрагивая, слыша, как его будто окликают откуда-то сзади. Вернулся с пар на час позже, решив после учебы прогуляться. Погода радовала. Конец мая, совсем скоро экзамены. Пора садиться за книжки и Интернет-ресурсы, что всегда помогали отвлечься от происходящего вокруг, но в этот раз, кажется, сулящие только приятное дополнение к реальности. В комнате было пусто, тихо так, приятно. Он обязательно поработает сегодня и приблизится к своей мечте еще немного. Для запуска «Вместе» нужно еще немного опыта и инвестиций. Он уже начал работать над этим. Прошел час за ноутбуком, потом еще один. На тумбочке зазвонил телефон, заставив подернуть от неожиданности сутулыми плечами. Номер не опознан. — Алло? — Сережа? Родной голос, такой же, как раньше. Волков в своей глуши смог достать телефон. По щеке пробежала одинокая счастливая слеза. — Олег? Как ты… ты в порядке? — мысли путались, сталкивались на большой скорости и чудом не вылетали из комфортного пространства через уши. — Сереж, я скоро буду в России. Я возвращаюсь. — … Разумовскому понадобилась минута на осознание. Он вернется. Сказал, что скоро. Он будет прямо здесь, в этом городе. Или вернется в Петербург? Но они все равно смогут постоянно быть на связи и видеться намного чаще. Сережа чуть не закричал, подлетая на смятой кровати. Говорил много, о том, как рад и как яро будет ждать, и чуть не плакал от осознания, что хорошее предчувствие сегодня утром не возникло просто так. Потрясающе. Зарядка телефона сломалась неделю назад.