As The Darkness Rips His Heart

…It burns.

It rips

It hurts.

In Flames — Leeches

— Молчи. Просто молчи. В глазах у Разумовского — злоба. Чистая, холодная ярость, готовность убить. Сейчас прищурится, сожмёт губы в тонкую нить, нажмёт на спусковой крючок — и чёрные перья окрасятся кровью. Птица стоит спокойно, — опустив крылья, склонив голову набок. Скалится. Да только оскал у него — кривой, словно нервный, и крылья мелко дрожат, потому что дуло целует его грудь. Он впервые видит Разумовского вот таким — решительным, жёстким, злым. Он впервые видит Разумовского с пистолетом в руках. Руки у него не дрожат и лицо не выражает ничего, кроме этой холодной ярости и желания убивать. Такой Разумовский может выстрелить даже в него. Хороший Птенчик… Птица скалится ещё шире. — Что, не нравится правда, дружище? Жжётся, жжётся собственная ничтожность? — Когти клацают о пистолет, чёрная ладонь обнимает ствол, вжимает оружие в грудь. — Ты упустил оба шанса. Олег предпочёл тебе армию, оставил тебя одного. А тот мент… Игорь, кажется? Даже бокал из твоих рук не принял. И всё почему? — Птица тянется к нему, медленно наклоняется, не убирая рук с пистолета. Дышит в самые губы. — И всё потому, что ты убедил себя в своей ничтожности. Создал себе маску безвольной тряпки, чтобы тебя пожалели… — Закрой рот. Голос у Разумовского — спокойный и тихий. Это не истеричный крик, не полный страха приказ. Это просьба. Не выполнишь — умрёшь, и выбирай, как хочешь. О, да. Не зря Птица его учил. — …Не требуй жалости, не проси, не надейся. Приходи — и бери своё. Ты попробуй. Может, тебе надоест разыгрывать из себя дрожащую тварь… Птица жмурится, обнимает когтистой ладонью лицо Разумовского. Бледное, резкое, оно напоминает маску смерти. Он мажет губами по губам, перьями по коже — так, как надо. Пока сердце бешено стучит под рёбрами и пистолет упирается в грудь, пока время застыло, пока в голубых глазах — ярость. Сейчас Разумовский — тот, кем должен быть. Живой, настоящий, сбросивший маску милого рыжика и всеобщего любимца. — Вот ты какой… Вырос. Оперился. Всего-то и надо было, что пнуть тебя побольнее — чтобы захотел взлететь. И ты… Слова застревают в горле, превращаются в жалкий хлюпающий всхлип. Лёгкие обжигает болью, дыхание останавливается. Колени подкашиваются. Разумовский стреляет семь раз: и в горло, и в грудь, по коленям, в оба крыла. Птица больше не скалится. Теперь он висит у Разумовского на руках, чувствует, как тот коротко улыбается в макушку, и как по перьям растекается тёплая кровь. Очень больно. Очень хорошо. — Тише, тише, — Разумовский гладит его по голове. Слышно, как тот ставит пистолет на предохранитель. — Я могу тебя за это убить, Птенчик… — Птица знает, что выходит неубедительно: у него кровь идет горлом, он захлёбывается, и слова теряются в хлюпанье. А Разумовский ласково гладит его по спине, между чувствительных крыльев, зарываясь пальцами в перья. Делает то, что ему никогда не позволялось. Берёт своё. — Не можешь. У тебя даже повода нет. Ты ведь сам этого хотел… так ты мне говорил, когда я просил тебя прекратить? А ты — не слушал, и не важно, чего это касалось — убийств или меня и моей боли. Разумовский качает головой, обнимает сильнее — и тут же разжимает руки, позволяя пернатому телу рухнуть на пол. — Во сне ты обещал меня заколоть. Не заколол же. Даже там, где я могу воскреснуть. И здесь, наяву — не заколешь, не убьёшь… Птица не видит, но чувствует, как тот опускается на корточки, садится рядом. Отбрасывает пиджак и рукава рубашки расстёгивает — она тревожно шуршит, когда тот закатывает её до локтей. — Я без тебя был бы никем. Тряпкой, ничтожеством. Это — правда. Очень больно, — Разумовский вздыхает. Ложится рядом, прямо напротив, и в лицо заглядывает. — Но ты без меня — всегда никто. Раньше я как-то об этом не думал, но ты сделал всё, чтобы открыть мне глаза. И теперь… Знаешь, как говорит Игорь? Теперь я вижу. Его хватка на горле — сильная, по-птичьи цепкая. Пальцы ломают тонкие перья, впиваются в кожу до крови, до шума в голове и тьмы перед глазами. Разумовский нависает над ним, упершись коленями в крылья, вдавив плечи в пол, держа за горло так сильно, как может. Сейчас они похожи, как никогда прежде. Птица снова скалится. — Ты же понимаешь, что я от этого не умру? Моя кровь, плоть — всё не такое, каким ты это видишь. Давай, сожми руки сильнее, дёрни голову, сломай позвонки… послушай, послушай, как они захрустят. Ты полюбишь этот звук. Обещаю. Да только я не умру. Ты будешь убивать меня, пока не выдохнешься, а потом… — А потом ты заткнёшься. Удар у Разумовского — тяжёлый, хлёсткий, звонкий. Кастет — заточенный. Он режет кожу, ломает кость — и рот наполняется осколками и кровью. Птица сплевывает зубы, откашливается. С губ тянутся вязкие багровые капли, и багровое марает лицо. Разумовский скользит по его щеке кончиками пальцев, размазывая кровь. Она теперь везде — склеила перья, красными цветами разрисовала рубашку, брызгами застыла у Разумовского на лице. Он склоняет голову набок, и это лицо скрывается под волосами. Голос у него — по-прежнему спокойный. — Ты не умрёшь — ну и что? Я не остановлюсь — пока не попросишь. А знаешь, почему? Потому что ты сам этого хотел. Ты нарвался. Ты учил меня, учил хорошо — быть таким. Ну вот, я стал. Ты доволен? — Он цепляется за перья на плечах, дёргает Птицу вверх, и тот даёт себя поднять — с тихим стоном. Горлом снова идёт кровь. — Давай, похвали меня. Птенчиком назови. Расскажи мне, как это хорошо — брать то, что причитается, не спрашивая разрешения. Расскажи. Расскажи. Птица не чувствует поцелуя — губы разбиты до мяса, и боль от расколотых зубов ярче любых прикосновений. А Разумовский впервые целует вот так — грубо, яростно, влажно и глубоко. Так бы поцеловал сам Птица. Но — не Разумовский. Разумовский сегодня другой, совершенно одержимый, и мозг его словно объят бредовым огнем. Птица чувствует это — в чужие мысли ему не пробиться, не взять контроль. А ещё Разумовский — слишком сильный. Сила его — от ярости, от эйфории. Он черпает её в собственной жестокости, путая эрос с танатосом — совсем как Птица. Такому тот не может сопротивляться. Особенно — когда щёлкает пряжка. Крылья прижаты к полу, запястья перетянуты ремнём, пистолет скользит по груди, по шее, всё ближе к лицу. Выстрел — и Разумовский оставит его без челюсти. Такой Разумовский ему нравится. Такого Разумовского он боится. — Давай, Птенчик. Попробуй, осмелься. Если не боишься такой же боли. Если — не боишься смерти. Ты знаешь, что я такое не прощаю. Птица весь дрожит, — от боли, от возбуждения, от предвкушения страха. Впервые в жизни он боится человека, своего человека, и как же это заводит, — огнём плещется в груди. Разумовский только качает головой. — Я смерти давно не боюсь. Меня там ждут. Он снова жмет на спусковой крючок.

***

Ярость не делает Разумовского ближе. В его сознание всё ещё не пробиться, даже тела — не коснуться. Одежда Разумовского — его доспех, защита, и снимать её он не собирается, — чтобы не чувствовать обнаженной кожей мягкие перья. Птица знает: стоит тому ощутить их, он свою ярость тут же потеряет. Упустит момент, растает, погладит ласково меж крыльев, — забудется, вспомнит что-то из детства — и опять простит, как тряпка. Но быть тряпкой Разумовскому явно надоело, и рисковать потерей контроля он не станет. Поэтому — обнажён здесь лишь Птица. И пусть он не вдавлен лицом в подушку и не стоит на коленях, его тело — всё равно беспомощно. Крылья заломлены и сломаны, руки стянуты ремнём за головой, рёбра переломаны, и Разумовский навис над ним, сидит между простреленных колен. Он упирается руками в крылья, пальцами впивается в раны, и руки у него в самом деле по локоть в крови. Он не улыбается, не кривится и ничего не говорит, даже не закрывает глаз — просто двигается. Рвано. Глубоко. Жёстко. До крови. Так, словно хочет вытрахать душу. Да вот только нет у Птицы никакой души. Его душа — снаружи, и это она рвёт его изнутри, согнув пополам и ноги закинув на плечи. И смотрит сверху вниз, как обычно смотрит он сам. Если бы не разбитое лицо, Птица бы усмехнулся. А лицо Разумовского — всё та же маска смерти в обрамлении мокрых рыжих волос. Она не оживает, когда Птица стонет — надрывно, с мольбой и с вызовом. Не оживает, даже когда Птица начинает говорить, — тихо, хрипло и вкрадчиво, так, чтобы забраться в мозг. «Помнишь, как это было?» Разумовский замирает, выдёргивает перо. Скользит им по собственным губам, по лицу, а затем ломает с хрустом — и снова двигается. Слушает. «Помнишь, тебе шестнадцать и ты, весь такой правильный, хороший, втайне от Олега зовешь меня — в последний раз?» Птица выгибается и стонет от боли в открывшихся ранах. Разумовский скользит губами по горлу, чуть прихватывая тонкие перья, пробуя кровь на вкус. — Помню. «Помнишь, как это было? Как ты просил меня «показать тебе», как на колени забирался, как тянулся к лицу? Мелким был, а попробовать ох как хотел… или просто не знал, что крылья у меня чувствительные?» Птичье запястье сильное, но хрупкое — Разумовский ломает его одним движением. Это — не его жестокость, и сила — тоже не его, не человека. — Это тебе за издёвку. «Издёвку? Ты меня тогда уговорил… рано тебе было, слишком рано, но разве я мог отказать? Ты так ластился, гладил по спине — так, как гладить не надо. Ты был податливым и хрупким…» Руки у Разумовского — словно в металл закованы. Холодные, жёсткие, тяжёлые, они снова смыкаются на горле до гула в голове. Закатываются жёлтые птичьи глаза, прячутся под плёнку — и Птица клокочуще стонет. Сглатывает кровь. «Да, да, так это было. Только это ты, Птенчик, хватал меня за руки, сам тянул их к своей шее, сам просил укусить и сжать посильнее. Сам…» Разумовский вздрагивает — и падает к самому его лицу, снова мажет губами по губам, и поцелуй скользит по крови. «Ты сам просил тебя отметить и поиметь. Сам звал меня, сам бился подо мной. Помнишь?» В глазах у Разумовского — непонимание, пустота, и смотрит он мимо. Значит — не помнит. А он не может не помнить… Птица весь вскидывается, извивается. Ему больно, очень больно, но сил хватает — впиться когтями в плечи, столкнуть с себя, перевернуть и вжать в одеяло. Птица тянется к совершенно чужому лицу, кусает губы и, отстраняясь, заглядывает в глаза. Они — холодные, синие, и на дне их — странные искры. Незнакомые. От них веет опасностью и злобой, чем-то, что хочет напасть. Птица — нападает первым. Скалится, впивается зубами в горло, царапает до крови — и падает ему на грудь, безвольно и поломано. Силы кончились, а рука Разумовского — снова на горле. Другая больно сжимает крыло, до дрожи, до стона — не вырваться. — Это ты зря. Мы не меняем правила. Разумовский замирает. Под его пальцами хрустят птичьи позвонки.

***

Птица не мёртв, но и не жив. Такие, как он, от пары выстрелов и сломанной шеи не умирают. Умирает лишь тело, да и то ненадолго, — лишь до тех пор, пока тьма и ужас не вдохнут в него жизнь. Но пока сил ещё нет, пока он всё ещё «мёртв», он смотрит. Всё, что он может — смотреть сквозь свои неживые глаза, как его тело используют. Как Разумовский двигается, — всё медленнее, размереннее, как прикрывает глаза и разжимает руки, как запрокидывает голову с тихим стоном. Теперь он наконец-то делает это для себя и ему действительно приятно. Птица смотрит, как белое и липкое марает чёрные перья, — и как Разумовский смотрит на него. Сверху вниз, холодно, безучастно. В глазах его — всё те же искры. Это — не Разумовский. Птица ждёт. Тот снова ставит пистолет на предохранитель, кивает каким-то своим мыслям и уходит, унося оружие с собой. Возвращается нескоро, — когда раны уже затянулись, а кости почти срослись. От него тянет водой, корицей и можжевельником, как от нормального Разумовского, и Птица вяло хмурится. Тут же оскаливается. — Ну и что ты такое, Птенчик? Не думай, что сможешь добить меня вот так просто. Даже мой человек от этого не погибнет… Он аккуратно двигает крыльями и выпускает когти. Они острые и длинные, а руки движутся быстро. Если что… Разумовский только пожимает плечами и чуть встряхивает головой, разбрызгивая с волос душистую воду. Улыбается он почти ласково. — Знаешь, как ты по-настоящему умрёшь? Понимая, что Птенчика своего не уберёг, и что злоба его — настоящая. Потому что он — моё подношение. А я — твоя смерть. Птица видит, как в голубых глазах гаснут искры. Разумовский больно падает ему на крыло, лицом — в мягкие перья. Он спит, и снятся ему кошмарные сны. Птица — не уберёг.