Осторожный человек

Глупый Гон. И нет, Хисока совсем не считал его дураком. Этот мальчишка мог похвастаться выдающимися умениями, мог достаточно быстро придумать тактику боя, он развивался во время битвы. Только не всегда себя контролировал, постоянно лез на рожон и совершал глупые поступки. Впрочем, глупыми они были только на первый взгляд; если подумать, в них была своя логика, но люди, неспособные поразмыслить в этом ключе, сразу клеймили его дураком. А ещё он был буквально адреналиновым маньяком и иногда делал глупости, только чтобы пощекотать нервишки или проверить себя. Но это Хисока мог понять более чем хорошо — сам был таким. Хисока знал, что Фрикс часто поступал глупо, но не считал его дураком. И обгоревший кусок мяса, перетянутый бинтами, он таковым тоже не считал. Просто Гон в очередной раз сглупил. Очень по-гоновски сглупил. То, что сейчас возле его койки испытывал Хисока — самая настоящая обида. Обида за то, что не успел увидеть его силу во всей красе и, возможно, самую малость, зависть, что противником в последнем сражении Гона был не он. Если не брать во внимание крошечные, как атом, шансы вернуть нэн или хотя бы прежний вид, Фрикса уже можно считать мёртвым. Непонятно, зачем люди продолжают пытаться. Пора признать, насколько это провальная идея. Вероятность выжить не равна нулю, в этом числе их целых восемь, и все — после запятой. Впервые посмотреть на такого Гона, жухлого и почти мёртвого, Хисока осмелился только ночью. Но даже так увидел он только кровавые бинты и кучу приборов. От Гона — только очертания. — Ну привет, — произнес он, нависая над местом, в котором, судя по расположению, должна находиться голова. Если бы Гон был в своём привычном состоянии, наверняка провалился бы сквозь землю под натиском этой почти ненависти. Воображение Хисоки нарисовало эту картину за него: распахнутые карие глаза, хмуро сведённые брови и еле уловимые нотки страха во взгляде. Всё ради того, чтобы помочь Моро вести свой монолог. Скорее всего, Гона уже успели навестить все, и только Хисока для своего визита выбрал ночь, когда палата пустует, дежурные врачи находятся на границе сна и бодрствования, а окно так удобно приоткрыто. — Такой непривычно тихий без своей вечной свиты в лице дражайшего Киллуа, — продолжал он внимать реакции Гона в своём воображении. — Ох, знал бы ты, как крошка Иллуми ненавидел тебя за это. За твою солнечность, за то, что вывел Киллуа из тьмы. Воображаемый Гон молчал, хотя рот ему Хисока старательно представил. — Ты напоминаешь мне парня из одной легенды. Он был молод и красив, — помедлил Хисока, и пауза эта означала: «Совсем как ты», — Он спас целое племя ценой собственной жизни. Вырвал своё пылающее сердце из груди, стал для людей маяком и умер, когда вывел их на свет. Не совсем подходит, но сердце у Гона действительно горело. Он был энтузиастом, рвался вперёд, не замечая преград. Но кого он спас этим поступком? Свою гордость? Даже Киллуа, как поговаривают их друзья, прямо сейчас возвращается в поместье, к себе, обратно во тьму. Да и у Данко сердце горело любовью к людям, а у Гона — эгоизмом. У него не было цели кого-либо спасать. Его единственной целью были поиски отца. Об этом знали, кажется, все — Гон повторял это достаточно часто, словно мантру. В этом не было ничего дурного или зазорного, так, простое принципиальное отличие. — Трагичная история. Смелое сердце этого героя продолжало пылать рядом с трупом. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на него ногой... И оно, рассыпавшись в искры, угасло... — почти процитировал Моро, не отрывая взгляда от образа Гона под ним. — Мне очень нравится эта фраза. Воображаемое лицо затряслось и рассыпалось видением, словно те самые искры из легенды. Перед взором предстало кровавое хлипкое нечто с кислородной маской. Вот ведь как бывает — раньше горы мог свернуть, а сейчас даже дышать самостоятельно не в состоянии. — Ну и почему, Гон? — слёзы упали из распахнутых глаз прямо на повязки, в места, где должны располагаться глаза Фрикса. Глаза, которые не факт, что откроются вновь. — Не знаю, можно ли меня назвать осторожным человеком, но твоё пылающее сердце раздавлю именно я. Капли всё продолжали падать, собирались ровно на зрачке из-за положения, успешно миновали привычный макияж и достигали Гона. — Это с самого начала было моим предназначением — сломать тебя. Поэтому пожалуйста, — Хисока начал переходить на шёпот, отмечая несвойственную ему хрипотцу в голосе. В ней не было присущего ему эротизма, только страх и горечь упущенной возможности, — пожалуйста, Гон, зажги его снова. Зажги его для меня, я правда хочу снова его увидеть. Если всё же сможешь, пусть оно загорится так ярко, чтобы выжечь к чертям мои глаза. Отбей у меня желание топтать его. Пожалуйста... Моро смотрел на влажные пятна на бинтах, и начало казаться, что плакал сейчас именно Гон. Он тоже горевал из-за своей глупости, Хисока лишь помог обнажить эти чувства, хоть как-то их выразить. Эти слёзы были общими — немногое из того, что их связывало. И сейчас Хисока шёл на встречу с Иллуми, ещё не догадываясь о том, зачем Киллуа отправился в поместье. Он ещё не знал об Аллуке и замечательной возможности исцелить Фрикса. Сейчас он был уверен, что брошенное напоследок до ужаса сентиментальное «прощай» — последнее, что он скажет Гону.