Горечь звезды

Местность близ города И была пропитана тяжёлой сыростью и гнилой влагой, запахи здесь плелись нитями затхлости и кислоты, словно в заброшенном хлеву. Душное лето не давало ни толики свежести, только лизало щеки раскаленным, пряным кипятком, кралось за тканью вязкой ситцевой пылью, когда приходило время возвращаться обратно. Здесь не было ничего: тягучее, бесконечное ничего, ставшее для Сяо Синчэня родным и зыбко тяжёлым, как песок в горле. Поля вокруг бедные, промерзшие от извечных туманов, травы тугие и тихие, робкие. Фэншуй здесь был ужасен, и даже с глазами Сяо Синчэнь застал бы картину печальную и тоскливую, словно мать, потерявшую дитя. Вокруг всё предстало бы безжизненным, гниющим в собственных соках, пустым. Земля тут холодная и тяжёлая, словно окоченевший труп. Даочжан слышал зов ветра, следовал ему осторожно и почти трепетно, улавливая отголоски природной энергии, крапчатой, резкой и горькой. Его собственный мир был в черной, баюкающей темноте, она окутывала его разум и мысли голодно, жадно; ловко и любовно увлекая в свои тучные объятия. Сяо Синчэнь не противился – со вздохом принимал её, отпуская и даруя себя. Он погружался в процесс медитации неохотно, неторопливо, мысли свои перебирая мягко и шелково, словно дорогие ткани. Мир был как на ладони – открытый и бескрайний, шумно дышащий спертым знойным воздухом. Город И остался вдалеке, уступив место выжженным влажностью полям. Сяо Синчэнь молчаливо любил этот мир: прекрасный, яркий и красивый, гулко бьющийся, как здоровое сердце, высокую, недостижимую синь неба, острые белые зубья гор, шум суетливых рек, редкую горечь таких мест, как город И. Ему не нужны были глаза, чтобы видеть – он помнил, осязал, ощущал. Слышал. Время застывало, как свежесваренный клей, плелось тягуче. Сяо Синчэнь устроился на теплых, уютных травах, едва найденном клочке, и полы его длинных одежд легли вокруг перевернутой кувшинкой. Он думал о многом и одновременно ни о чем, пуская мысли ленивой рябью по морю показного спокойствия и тихой, почти грустной задумчивости. Острое сожаление, прошлые ошибки, тяжесть и боль содеянного окружали его непроглядным туманом, плелись за каждым шагом, но сейчас, обласканный жарким солнцем, песнью млечных трав и робостью ветра, он слышал лишь настойчивый стук сердца и... Чьи-то громкие, быстрые шаги, чавканье земли, облизывающей подошвы сапог, и крепкую тихую брань. Сяо Синчэнь улыбнулся. – Любуешься видами, даочжан? – озорной усмешкой сквозит совсем рядом, словно теплым лучиком света. Голос милого друга вызывает искреннюю улыбку. Сяо Синчэнь не успевает найтись с ответом, поистине его новый знакомый натура бойкая и спешная – ветерок, соскользнувший с кончика листка – едва ли словишь. – Слепышка мне уже весь дух извела, отправляя за тобой. Куда это, говорит, мой даочжан делся! Бросил нас, не придет – и разревелась, дурочка. Ну, ты знаешь, – и смеётся тоскливо как-то, тяжко, душу трогает. Сяо Синчэнь чувствует укол совести – незатейливый, острый. Он не стал предупреждать, думая, что его отсутствие не станет столь важным. Соседствовать с кем-то было для него совершенно новым опытом, учиться приходилось на своих же ошибках, которые заботливо обнажали в два голоса и милый друг, и дева А-Цин. – Я давно не медитировал на лоне природы, друг мой. Извини мою бесцеремонность, но я бы советовал и тебе помедитировать вместе со мной. – В этой яме зловонной? Даочжан, лучше помереть от искажения ци, – послышалось хлёсткое в ответ. Сяо Синчэнь прыснул, удивляясь тому, как юному другу удается шутить даже на такие весомые, страшные темы. Видимо, немало в этой жизни горя хлебнул, напитался им, как почва злой тоскливой сыростью – ничего не растет теперь, пробиваются лишь сорняки. Задохнулся жизненным опытом этот друг, потому и шутит так мрачно, тяжело, словно камни ворочает. А Сяо Синчэню смешно. Некрасиво, думает даочжан. Извиниться бы. – Пойдём домой, даочжан, а то Слепышка точно получит искажение ци и загрызёт нас обоих. – Но, юный друг, она ведь не заклинательница, – с удивлением произносит Сяо Синчэнь, поднимаясь на ноги неловко, будто в воздухе ища опору – его хватают под мягким рукавом, сильно и цепко, и все ощущения вмиг сжимаются до горячей руки на запястье. В ней ощущается неслыханная, жадная мощь заклинателя, и Сяо Синчэнь качает головой. "Зря ты, милый друг, так с самим собой. Талантливый, стал бы гордостью любого клана", – думает он, но мысли перебивают вольготно и, как всегда, нахально. – Ага. В том и дело, – искристый смех друга льётся вольно, словно ветер гуляет; вокруг или его в голове – неясно. Он весь свободный какой-то – отчего только рядом остается, непонятно совсем. Вопрос свербит в горле глупым любопытством, но Сяо Синчэнь язык за зубами держит, упрямо его тычет к нёбу, чтобы лишним не соскользнуло. И идет следом за этой горячей, словно на солнце нагретой, рукой. По грязи ведут или по старой траве – не столь важно, ведь ведут домой. Даочжан улыбается, и ветер трогает его счастливое лицо робко и чувственно, лаская напоследок. И грудь его с горячо трепещущим сердцем переполняет любовь – к своему другу и малышке А-Цин, к двум дорогим людям, что всегда ждут его. Любовью чистой и свежей, как роса, могучей, глупой и бьющейся, словно мотылек близ свечи. Она переполняет его, как чашу, и льется за край лёгким смехом. Он, наконец-то, нашел свой истинный дом.