Путь пророка устлан кинжалами

Последнее время Миллу просыпалась с головной болью и смутными воспоминаниями о тревожных снах, но не придавала им значения. Всему виной наверняка была брага кентавров, с помощью которой коротались все длинные, полные ожиданий вечера. Лес замер в вечной осени, на краю увядания, но где-то — превращался в болото и гнил, обращаясь во владение Мортис. Ожившие трупы бродили в поисках мяса, но находили только эльфийские стрелы и вечный покой. Не-мёртвая богиня никак не хотела оставить их народ в покое. Миллу врачевала раны и жмурилась под лучами солнца, пробирающегося через кроны вековых деревьев, не в силах помочь себе. На очередной стоянке она вежливо отказалась от выпивки и села в стороне, наслаждаясь дуновением ветра, ласкающим кожу, и запахом листьев. Да, они гнили, но то был круговорот жизни — естественный, дарующий нечто новое. Миллу хотелось верить, что с их народом будет точно так же, и вечная осень наконец закончится. Созерцание и размышления настолько захватили разум, что Миллу не заметила, когда кентавры угомонились и уснули: кто-то стоя, наклонив головы, кто-то улёгся в траву, согнув передние копыта по-жеребячьи. Тёплая волна любви к своим названным братьям разошлась под рёбрами, и Миллу улыбнулась. Странно, почему она никогда не замечала, как забавно и мило спят суровые воители, главные защитники эльфов. «Все разумные создания — дети леса. Пока ещё они не знают, в какой опасности находятся». Миллу потёрла переносицу, когда головная боль усилилась, но не так страшно, как утром — скорее, это было похоже на лёгкий спазм. Пожав плечами, она вдохнула полной грудью и сказала себе: «Разве не прекрасно? Я бы просидела так целую вечность». «И сгнила бы заживо, как те листья. Нет, эльфы идут только вперёд, но они почему-то забыли об этом». Голос совести грыз Миллу почти до рассвета, но добрые мысли о братьях и чистом ветре помогли заснуть почти без сновидений. Осталось лишь чувство рассеянности, непонимания, как бывало в самых нелепых снах; она плыла в серости, не понимая, что делать — кто она? Словом, тяжёлые мысли о будущем своего народа тоже лучше оставить на дневное время. Пусть такими думами занимается королева. Как только отряд завершил патрулирование и вернулся в город, Миллу наперво обратилась к другому оракулу — старшей и мудрой, — но та не нашла причин для беспокойства. Точнее, лишь одну, всем известную: — Галлеан нас покинул, и пустоту эту ничем не заполнить. Миллу убедили, что такова участь всех оракулов — скорбеть и молиться за свой народ, надеясь на лучшее. Судя по застарелому запашку, мудрая эльфийка и сама была не прочь от горя налечь на брагу. Несмотря на общенациональный траур, эльфы в городе умели веселиться и наслаждаться жизнью — что дикие, что благородные. Торговцы на базаре за один золотой продавали медовые яблоки; звуки арфы, флейты и лютни переливались с божественными голосами юных эльфиек, магические разноцветные огоньки парили в воздухе, а босоногие дети, смеясь, выпрашивали угощения. Миллу окружили танцующие парочки, и молодой благородный эльф подал ей руку, приглашая присоединиться. Вечер походил на прекраснейший сон. Миллу собиралась ответить взаимностью, но внезапно заорала: — Пошёл прочь от моего оракула, напыщенный, бесполезный лентяй! Гнев мгновенно заполнил голову раскалёнными иглами. Миллу в ужасе закрыла рот ладонями, как маленькая девочка, но оскорбления, словно птицы, уже вылетели из клетки. Танцующие пары смеялись над ними и косились с неодобрением, решив, что кавалера отвергли. Эльф поспешно скрылся в толпе, одарив Миллу испепеляющим взглядом. «Он растрачивает богатство отца, напивается и меняет женщин как перчатки, не принося народу пользу. Тебе такой не нужен». Внутренний голос был прав, хотя Миллу не припоминала, откуда знала этого благородного. Затем в голове немного прояснилось, и она поняла, что не собиралась увлекаться — только потанцевала бы, послушала музыку и всё. На миг она словно бы потеряла контроль над телом — как одержимая. Пока отряд не вышел из города, Миллу пряталась ото всех, боясь снова сорваться, но внутренний голос молчал. Если бы демон овладел ею, то другой оракул тут же заметила бы это. «Если бы она была трезвая, — промелькнула саркастичная мысль. — Ты не такая, Миллу. Ты прекрасна». Ласковый шёпот жутко разливался в мыслях, пытаясь успокоить пылающий разум — и делал только хуже. Головные боли вернулись, как и тревожные сны — мешанина образов в свете и тьме, в центре которых был кто-то заперт. Миллу казалось, что во сне она понимала, кто это, но с пробуждением всё забывала. Когда пошёл дождь, её накрыла душная апатия; ничего не хотелось, ни одна мысль в голове не держалась. Говорят, дождь посылал Галлеан, чтобы залечить раны земли, но мёртвый и воскрешённый бог исчез, бросил своих детей в час беды. Миллу билась в ознобе, рыдая от горя, злобы и страха: никто не придёт им на помощь, каждый умрёт в одиночестве, их пустые тела вернутся в лес на потеху охотникам. Миллу смеялась до лающего кашля: мёртвый бог, полумёртвый лес, полумёртвый народ — что может быть ироничнее? Как бы она ни старалась, перемены настроения заметили все в отряде. Кентавры больше не звали Миллу посидеть с ними у костра и выпить браги, да и засыпать рядом с ней никто не рисковал. Внешне ничего не менялось, но она чувствовала каждую мысль, каждую ниточку чужих эмоций, а вскоре окрепли и смутные образы из снов. Кто-то звал её на север — ласковый голос благородного эльфа, требовательный зов отца, гневный клич командира. Эхо рассыпалось на диаметрально противоположные чувства, будто кто-то в её голове мог злиться и радоваться одновременно. Миллу больше не могла отвлечься, восхититься видами и заразить радостью внутренний голос; отныне он жил сам по себе и увлекал её за собой. Совершенно одна — она слушала какофонию смеха и криков, пялясь в кроны деревьев, перекрывающие небо, и забыв, как моргать. Голос умолял в отчаянии и ласкал так, как не мог ни один смертный мужчина. Он изводил до потери сознания и вдруг замолкал, погружаясь в раздумья. «Моя Миллу. Моя! Ты слышишь меня?» — Да, Галлеан, я слышу, — шептала она, едва шевеля пересохшими губами. Старая эльфийка сказала, что Миллу — пустой сосуд без бога, но теперь это не так. Только он, Галлеан, мог найти путь к ней, вернуться из бездны жизни после смерти. Это великая честь — быть избранной им первой, лучшей; он так и сказал, что Миллу — единственная, в ком не разочарован. Оракул обязан принять Галлеана в себя, и Миллу послушно раскрыла объятия, приглашая хаос в свой разум. Алые всплески заполнили её до краёв, — на север, на север! убейте их всех! — незримые нити повязали по рукам и ногам, вынуждая идти прямо в столицу, к королеве. Не замечая, как ветки царапали лицо, Миллу брела через вечно умирающий лес, зная, что скоро он сгорит. Вместе со своим богом она металась в образах, путая будущее с настоящим, требуя крови за прошлое. Участь пророка незавидна, путь этот устлан кинжалами, но Миллу поверили — эльфы изголодались по приказам. Если бы пришёл самозванец, часть их всё равно пошла бы за ним. Мысли Галлеана плыли в серости, а затем резко втыкались кольями; алый прилив лишал зрения. Миллу цепенела и кричала во всю глотку: — Убейте их! Убейте! Убейте! Усталая гниющая земля с удовольствием пила кровь невинных; эльфы в смятении, как и Миллу: на севере их ждала деревня с крестьянами. Они приветствовали своих убийц и не ожидали предательства. «Нет невинных. Нет союзников. Все должны умереть». Миллу в ужасе глядела на ожидающую королеву, не зная, как трактовать слова Галлеана — в разрозненном бреде и смехе нет связей, конкретной цели. Бог умер и сошёл с ума, когда восстал — в этом нет ничего удивительного, но лучше никому не знать, как мало от него осталось на самом деле. Этот зацикленный кошмар создан только для них двоих. «Убейте! Убейте мерзких выродков! На север, на север… Только вперёд. Миллу, моя Миллу. Ты любишь меня?» Конечно, она любила, рыдала и смеялась вместе с ним. Через что же пришлось пройти Галлеану, чтобы накопить столько ярости? Другого бога они — разбитый надвое народ — не заслужили. Твой прекрасный голос принадлежит мне. Вы все принадлежите мне. День за днём от Миллу оставалось всё меньше. По ночам продолжали мучить кошмары, а наутро, стоило выйти из шатра, она становилась кем-то другим — властной, громкой, несгибаемой; она заключала союз и тут же вонзала нож в спину, казнила и никогда не миловала. Эльфы носились с ней, как с королевой, но вместо даров душа просила простого покоя, хоть на минуту. Глотку рвало от слов, которые принадлежали не ей, и лишь вечером, когда обезвоженное тело едва не падало замертво, Миллу отпускали, чтобы новый день мог для неё настать. Она всегда знала, что эльфы могут быть жестокими, но не представляла, что будет, если спустить их с поводка мирной жизни. Им не место в альянсах, это правда. Их место — в лесах. Какими эльфов запомнит Невендаар? Сколько врагов они наживут в конце пути — и сколько их останется, чтобы воевать со всем миром, когда Галлеан успокоится? Если этот миг настанет. Путь пророка устлан кинжалами. Миллу рыдала, оплакивая свой народ, продвигающийся всё дальше на север, и смиренно ждала участи хуже смерти. Возможно, однажды она не проснётся, и её тело — всё ещё теплое, вдыхающее воздух по привычке, — выйдет к эльфам наполненным лишь чужой местью, но самой Миллу в нём не будет.