sorrow of the sea

Мадара выкладывает ножи на стёртую, испещрённую неровными зарубами поверхность высокого стола, с педантичной аккуратностью раскладывая их друг за другом в порядке очерёдности использования. Заточенные лезвия, каждое из которых заметно отличается от предыдущего по форме и размеру, поблёскивают вычищенной сталью в жидких лучах холодного весеннего солнца, пробивающегося сквозь широкое застеклённое окно. К выстроенному на столе параду разделочных инструментов вскоре присоединяются грубые массивные ножницы и топор, лезвие которого уходит вниз широкой полосой. По левый бок от мужчины, с оглушительным грохотом сотрясаясь под натиском чужих конвульсий, располагается массивная конструкция, напоминающая собой лежачую дыбу – разве что без характерных валиков по обеим сторонам дощатого лежбища. Несмотря на жалобный скрип тугого волокна, канаты, оплетающие вырывающееся тело, всё так же крепко сдерживают его, затянувшись на коже наглухо затянутыми узлами. Тяжёлый рыбий хвост, сияющий радужными переливами в полуденном свете, отчаянно бьётся из стороны в сторону, всё ещё надеясь выбить крепежи и выползти из злополучной рыбацкой хижины навстречу бурлящему морю, что бьётся тоскующей матерью поодаль, отрезанная от своего чада полосой бездушной суши. Тобирама чувствует на языке отзвуки солёных брызг и вновь напрягает мышцы, но плотно сбитые доски лишь заходятся заунывными скрипами, так и оставаясь на месте. Но затхлый металлический запах вытесняет собой робко просочившийся сквозь щели морской бриз – он исходит от сбитых брусьев, насквозь пропитанных русалочьей кровью. Мадара заканчивает с приготовлениями и наконец поворачивается к крепежам; его собственные волосы, обычно спадающие за спину тяжёлой копной, сейчас завязаны на затылке в тугой небрежный пучок. Рукава рабочей рубашки, застиранной и покрытой старыми пятнами въевшейся крови, закатаны выше локтя, обнажая тем самым обёрнутые полотном крепких мышц сильные предплечья. Он окидывает улов долгим цепким взглядом, стараясь сохранить в памяти каждую деталь открытого и, даже по меркам их вида, необычайно красивого экземпляра: от белизны, с которой влажно искрится чешуя, поначалу сильно болят глаза, не привыкшие к столь яркому блеску; самый большой узел, затянутый прямо под широким хвостовым плавником, сдерживает длинный и массивный хвост, с чешуёй которого перекликаются по цвету мягкие бесцветные волосы, что рассыпались лёгкой вуалью позади его головы. Мадара с удивлением подмечает лёгкую тяжесть в своих пальцах, будто руки, за многие годы уже привыкшие к подобному ремеслу, в этот раз пытаются оттянуть неизбежное: будто художник, который не готов расстаться с особенно красивой картиной. Этот русал тоже был особенным. Альбиносы – крайне редкое явление в природе, а уж среди русалок – которые и без того являются крайне ценным деликатесом – такой подарок судьбы был словно Грааль, ярко блеснувший среди мёртвых дюн. Мадара подумал тогда: «Наверное, так чувствовал себя человек, который впервые нашёл чёрный жемчуг». Увлечённо рассматривая русалочье тело, он натыкается на пронзительный взгляд пугающе осознанных глаз, полных животной ненависти, скрывающей под собой еле заметные проблески страха и глухого отчаяния. Мадара уверен: если бы русалки умели плакать, то удерживающие голову канаты уже насквозь промокли бы от солёной влаги, стекающей из глаз обильными потоками. Взгляд затянутых полупрозрачной плёнкой глаз цепляется за мужскую ладонь, которая, на мгновение задумчиво замерев в воздухе, поднимает со стола изогнутый нож. Тобирама вскидывается, вперившись ослеплённым от боли взором в серый потолок над головой, когда зазубренное лезвие приникает к хвосту и чередой выверенных движений начинает срывать один участок чешуи за другим: крупные пластинки, безжалостно вырываемые из кожного покрова, собираются в склизкие скопления и стекают вниз по рыбьим бокам. Мадара периодически смахивает их в заранее заготовленное для этого ведро, при этом соскребая налипшие на руки костные лепестки тупой стороной ножа. Лишившаяся защиты белоснежная кожа теряет сияние радужных бликов, обезображенная рваными тёмными вкраплениями, которые остаются в месте крепления полукруглых пластинок. Потускневшие изгибы гибкого тела бьются в слепой агонии, пытаясь хоть ненадолго сбросить с себя обжигающие болью руки, но те лишь грубо прижимают к дощатому лежбищу, продолжая невозмутимо обрабатывать будущий товар. Изловчившись, Мадара смог проникнуть к спинному отделу. Тобирама несколько раз пытается придавить скользнувшую под него ладонь собственным весом, но каждый раз упускает её, наваливаясь на влажные доски. Он тяжело дышит, пытаясь вдохнуть как можно больше едкого воздуха, но обезумевшее от боли тело постепенно теряет контроль над простейшими процессами измученного организма. Светлые жабры, которые до этого были плотно прижаты к шее, сейчас судорожно вздымаются, по инерции пытаясь отфильтровать дополнительное количество кислорода. Однако воздушные потоки начинают растерянно метаться по дыхательным путям, застревают в горловых клапанах и поступают в лёгкие лишь рваными болезненными рывками. Наконец, Мадара откладывает в сторону покрытый чешуёй и слизью нож и смахивает с дощатой поверхности последние комья костных пластин, которые с чавкающим звуком приземляются в забитое доверху ведро. Позже он промоет их в мыльной воде и продаст придворным ювелирам и ткачихам, которые украсят радужными бликами свои изделия. Тобирама безвольно оседает во время образовавшейся паузы, измотанный пустой и бессмысленной борьбой. Обездвиженные конечности давно онемели, отзываясь лишь неприятным покалыванием в мышцах, а хвост и вовсе словно бы растворился в воздухе, оставив после себя лишь разъедающую нутро тупую боль. Жабры продолжают ходить ходуном, пытаясь оправиться от пережитого кошмара. Он стискивает острозубые челюсти, пытаясь справиться с рвущимися наружу измученными воплями, но сдаётся сразу, как чувствует внизу холод наточенной стали. Гладкое лезвие длинного ножа приникает к ложбинке, и, раздвинув остриём плотно сомкнутые складки, проникает внутрь на несколько дюймов. Звонкий русалочий крик разбивается волной о холодные каменные стены, когда Мадара сдавливает рукоять и движет ножом по направлению к животу. Мягкая плоть податливо расходится под натиском заточенного металла, вскрывая лихорадочно вздымающееся брюхо, сочащееся густой пахучей кровью. Она тут же выплёскивается наружу, и, пачкая горячими брызгами одежду, струится зловонным потоком вниз по деревянным креплениям и расплывается по полу неровной лужей. Тобирама бьётся в жалобно поскрипывающих верёвках и заходится душераздирающим воем, который наполняет помещение дребезжащими импульсами звонкого ультразвука. Когда нож упирается в выступ мечевидного отростка в грудине, Мадара останавливается и вынимает нож, раздвинув следом брюшные края. Его лицо остаётся невозмутимым, даже когда он запускает руку в развороченное мягкое нутро – нужно удалить всё подчистую перед тем, как перейти к следующим этапам. Нащупывает основание кишок, и, подрезав в некоторых местах ножом, вытягивает их наружу, тут же скинув в ёмкость для потрохов. Тобирама затихает, обмякнув в запачканных кровью узлах безвольной тряпичной куклой, но сознание ещё не теряет – об этом говорят слабо вздымающиеся мешки лёгких, нижняя часть которых виднеется сквозь открывающий нутро разрез, и сердце, чей робкий стук напоминает еле слышные удары маленьких дождевых капель о траву. Он чувствует, как внутри копошатся чужие ладони и один за другим вытягивают наружу ещё тёплые внутренности: к кишкам отправляются влажно поблёскивающие розоватые молоки, мягко скользнувшие в объёмный таз, – их можно будет засолить, пожарить или сварить, – а также почки и печень, упруго приземлившиеся рядом. Непригодные для пищи, но используемые в медицине составляющие тоже пользуются спросом на чёрном рынке: желчный пузырь, содержимое которого используется для лечения многих глазных болезней, мочевой, селезёнку и поджелудочную в качестве ингредиентов для сомнительного качества мазей. Пока грудной отдел остаётся нетронутым, сохранив в себе едва заметно колыхающиеся сердце, лёгкие и оборванную трубку пищевода, брюшная полость уже полностью вычищена. Мадара откладывает нож и подхватывает блеснувший в воздухе начищенным лезвием массивный топор, замахивается и вонзает его в участок плоти, что находится чуть выше тазовой кости, одним ударом прорубив позвонки посередине поясничного отдела. Сознание Тобирамы, до этого хоть как-то цепляющееся за хлипкую ткань выскальзывающей реальности, стремительно затухает. Как мертвенно-бледная поверхность русалочьей кожи, которая, некогда задорно переливающаяся радужным блеском в бескрайних морских водах, теперь медленно остывает на залитых кровью досках – умерщвлённая, ободранная и безжалостно выпотрошенная. Мадара подхватывает отделённый от тела хвост и перекладывает его на широкую полку у самой стены. Позже он отрубит плавники громоздкими ножницами и разрежет его на отдельные части, дабы продать на кухни богатых вельмож, а пока займётся верхней его частью – человеческой. Вслед за хвостом отправляется и голова. Отсечённая парой выверенных движений и сохранившая в себе все внутренности, она послужит бесценным материалом для изучения. И, надо признать, довольно красивым. Тонкие черты лица, застывшие под осунувшимся фарфором выцветшей кожи, даже в таком состоянии вызывают своим видом восторженный трепет. Мадара вновь теряет себя на несколько мгновений – блуждает взглядом по белым ресницам, что обрамляют подёрнутые слепой дымкой безжизненные глаза, скользит по бледным щекам и срывается с высохших серых губ, сохранивших на себе отголоски последнего немого крика. Лезвие топора вгрызается в грудную кость просчитанными, намеренно сдерживаемыми ударами, дабы не повредить спрятанные под ней органы. Мадара раздвигает образовавшиеся половинки рёбер, и, убедившись в целостности содержимого, начинает вычищать сердцевину так же, как брюшную полость до этого: вырезает осевшие мешки лёгких вместе с дыхательными путями, которые, как и остатки пищевода, пришлось вытягивать из оборванного горла, и сердце, аккуратно подрезая при этом широкие трубки вен и артерий. Боенский нож проскальзывает широким закруглённым лезвием под кожу, отделяя её от остывающей плоти. Мадара делает продольные разрезы по внутренней стороне рук и горла, а после частично снимает шкуру в области конечностей, шеи, боков и грудины, чтобы содрать её со спины одним большим пластом. Он с предельной внимательностью склоняется над тушей, стараясь не оставлять прирезей жилок, мяса и сухожилий, которые пришлось бы повторно счищать. Однако кожа отходит без особых трудностей, обнажая свежее русалочье мясо. Мадара задирает голову к потолку, разминая затёкшие плечи и спину. Кровь запекается на руках плотными корками, неприятно стягивающими кожу, и въедается в светлое волокно грубой рубахи. Прошло уже несколько часов с того момента, как он вытащил свежепойманного русала из сетей, но работы ещё непочатый край: помимо разделки его ждёт ещё промывка чешуи, обработка и сортировка внутренностей и промывка мяса. Он кладёт руку на затылок, и, спустившись чуть ниже, начинает массировать напряжённые позвонки. Взгляд падает на подставку, где покоится лежащая на боку отрубленная голова – она смотрит на него с укором, который затерялся где-то в глубине ослепших глаз. Мадара прикрывает тяжёлые веки и глубоко вздыхает, прогоняя через лёгкие тугие комья затхлого воздуха, густого, как застывший жирный суп. – Не смотри на меня так, – устало выдыхает он, вновь подняв над тушей топор. – Ты сам попал в сети. – Я всего лишь делаю свою работу. Комната наполняется влажным хрустом разрубленных костей, содрогнувшихся от удара безжизненным мешком.