Молитва

      Руки дрожат. Мне неистово холодно внутри, а кожу, наоборот, жжет. Как будто маленький огонек, танцующий на краю спички, поднесли близко-близко и коснулись нежно бархатного тела. Всех точек чувствительной маленькой девочки, крепко сжимающей ладони в замок в кружевных белых перчатках.       Я усиленно дышу на свои ладони и тру их друг о друга. Мне бы согреться. Где-нибудь у костра, в родном доме, у мамы на коленях или в объятиях. Чьих?       …его? — и я поднимаю взгляд. Он разбит. Сидит на коленях и молится у заброшенной церкви старого поместья. Его руки все в мозолях, под ногтями грязь и одежда не стоит больше двух фунтов. От белого привыкшего к роскоши мальчика остались лишь ошметки. Несколько фотографий, да и то побледневших от старости.       Война никого не пощадила. Ни жертв, ни обидчиков. И даже Драко Малфой опустился на колени. Отросшие волосы цвета платины то и дело ниспадают на лоб в его попытках вымолить прощение или благословение. Он выучил десятки молитв, давно перестал выеживаться, отпускать шутки и насмехаться.       Он устал. На его лице морщины, на его руках порезы, на его теле раны и швы, в его голове мысли о небытии, а в его глазах горит надежда. Я смотрю на него и считаю про себя до десяти. Он заканчивает на счет три, поднимает взгляд на небо на счет семь и на счет десять пускает слезу.       Вокруг тишина, тихая осень, много листьев и немного пасмурно. Я неспешно подхожу к нему, боюсь прервать, тихо-тихо касаюсь ладонью его лба, и его голова камнем падает мне в руки. Я чувствую всхлипы.       — Дай мне время, — шепчет он едва слышно и не поднимает головы. Я всегда даю ему это. Это — что?       Успокоение. Он описывал это так, будто на его раны я накладываю швы, пусть и без наркоза, пусть с болью, дую, чтобы облегчить мучения, обвязываю бинтами и останавливаю кровь. Он чувствует, что тогда живой. Я люблю тебя, — молвит он, сжимая руки вокруг моих голеней и впечатываясь в мои ладони еще сильнее. Драко всегда встречает эти слова гробовым молчанием, тишиной, от которой сходишь с ума.        Горло как будто сжали цепи, не давая крови подступить к голове, кажется дерни — и вязкая красная жидкость распластается по камням вокруг. В такие моменты мне перекрывали кислород, и я, задыхаясь, пыталась вымолвить что-то в ответ, но получалось лишь издать кряхтение, похожее на зов о помощи.       Драко старался не думать об этом, ему хватало того, что он может коснуться меня, прижаться и сказать это. Он считал, что его любви хватит на двоих. Ему не хотелось спрашивать, а мне отвечать, если честно. Мы слишком многое прошли, чтобы говорить о душевных травмах и причинять друг другу большую боль.       Открой нам рты прежде — и мы бы сгрызли друг друга, как дикие волки. Сейчас мы спали, да. Мы часто занимались чем-то, что отвлекало от самих себя. Мы были друг у друга — две сломленные души, обретшие временное пристанище. Мы молились друг за друга, за обоюдный покой, за обоюдное счастье.       Я часто брала ручку и пыталась написать это. Миллиарды раз я брала эту чертову ручку и собиралась сказать все, разобрать этот клубок чувств и эмоций, ведший нас куда-то в пропасть. Мои каракули часто начинались с «Драко, это не из-за тебя … или Драко, я не привыкла называть тебя по имени, но знай…».       Мы спали. Я хотела его. Я действительно жаждала его и горела каждый раз, извиваясь, когда его пальцы были во мне, когда он просил поклясться, что мы связаны, когда он опускался ниже и целовал мое тело вдоль и поперек. Мою кожу покрывали мурашки, когда самый ненавидящий меня человек прежде, говорил, что ему нравится, что мне хорошо, что он может расслабить меня, что он думает обо мне и как мне принести удовольствие, что ему нравится и ничуть не стыдно быть там.       Ему порой казалось, что он сошел с ума, просто съехал с катушек и окунулся в меня, как в чертово мертвое море, полное соли и отчаяния. От нас всегда исходил жар, а легким не хватало воздуха. Под ребрами, вздымающимися с огромной частотой, будто вскипала лава, чистый кипяток, разрывавший на молекулы кожу и все внутренности.       Первый раз это случилось еще до конца войны. В лагере, где был расположен наш штаб, не осталось ни души, кроме нескольких пленных и нас с Гарри и Малфоем. Драко тогда еще только переосмысливал мир, пытался понять нас и не знал, какая боль его ждет. В нем еще оставались черты чистокровного малфоевского семейства — презрение и гордыня его отца, харизма и тщеславие его матери. Весь такой вылизанный и избалованный, но уже слегка потрепанный жизнью парнишка, сделавший первый шаг к тому, чтобы не быть, как они все, и перешедший на сторону мракоборцев. Индюк еще задирался и отпускал свои шутки, грубил и считал себя выше нас, но…       … он уже смотрел по-другому.Когда Гарри кинул ему новый выпуск «Пророка», где в первой же колонке виднелись фотографии недавно осиротевших маглов, Драко застыл. Его глаза быстро пробежались по строкам и заголовкам, и чем больше он читал, тем больше его лицо немело, а пальцы в кармане сжимались в кулак. Злился и ненавидел. Себя? Их? Или судьбу? Или то, что позволил себе не предотвратить это?       Это правда. Он еще долго после будет рассказывать мне, как он мучался от ненависти к самому себе и сколько раз в своих снах он убивал членов армии Сами-Знаете-Кого. При виде последствий войны он всегда сжимал ладони в кулак, опускал взгляд и тревожно пытался вспомнить, не знал ли он этих волшебников до сражения, не сделал ли им зла более того, что он наблюдал. Малфой перебирал в голове сотни имен и событий, судорожно надеясь, что никогда не встречался с пострадавшими или погибшими когда-либо прежде.       Я бы умерла за него. Снова и снова я бы отдавала свою жизнь за каждую его возможность исцелиться. Его глаза достойны того, чтобы сиять, а его сердце биться от счастья. Откуда такой порыв добра к тому, кто был причастен к истреблению таких, как я? Время и война, сломившие его и позволившие ему родиться заново. Он стал другим, и это было видно. Драко любил жизнь, любил воздух, природу, маму, свое поместье и даже эту разрушенную церковь. Мальчик, который видел прелесть в уничтожении маглорожденных, больше не мог обидеть и мухи.       Мое сердце трепетало от чувственности и добра, когда Малфой, не евши почти три дня и добравшись до корочки старой горбушки и консервов, лежавших со времен 1960-х годов в подвалах Хогвартса, отложил часть собаке, бредшей за нами почти все эти дни. Он дрожал от первых лучей солнца, радостно взвизгивал от ощущения росы на его коже и каждый раз кричал что-то вроде «Грейнджер, сегодня самое время жить!», когда я долго спала по утрам.       — Знай, — говорил он, — я молюсь за твое счастье и тебя, Грейнджер. По имени он так и не называл меня, хотя очень хотел, но не мог позволить себе такой роскоши. Психологические блоки с учебных лет еще оставались в нем. Часто во время сна он бормотал себе под нос, ворочался и нервно повторял, что «папа, это не так, папа, она просто грязнокровка, папа, я почти справился, папа, я не хочу убивать». Драко боялся его, его тени, его души, его присутствие вспоминал с дрожью и мысли о том, что не оправдал надежд отца, прогонял с комом в горле. Так я поняла, что он боится признаться прежнему себе, что больше не жесток и что, кажется, Грейнджер оказалась далеко не главным врагом.       Я бы все простила ему. И прощала. Как-то раз Драко после очередной панической атаки посадил меня напротив себя, сжал крепко руки и попросил исповеди. Он боялся, что разочарование в нем заставит меня отвернуться, но считал верным выложить все карты на стол. По началу его дыхание было тяжелым и грузным, а руки дрожали из-за накалявшейся боли в висках от потока мыслей. Малфой думал, что ему нужно быть честным перед девушкой, с которой он хотел начать сначала, для которой хотел меняться и, может быть, жить?       Драко резко поднял голову с моих колен, посмотрел заспанным взглядом и поинтересовался, удобно ли мне. Я кивнула и слегка улыбнулась. Он привстал, оказавшись выше меня на сантиметров 20, приобнял и погладил по плечу. Глаза еще слезились и немного припухли. Лучи солнца пробивались сквозь его непослушные пряди волос, которые то и дело колыхались из-за ветра из стороны в сторону. Щеки слегка покраснели от холода, а губы обветрились. Он делает вдох, так жадно вбирая в свои легкие каждую возможность жить. Любуюсь им, гладя голову, пропуская между пальцев его выцветшую платиновую шевелюру.       Мне всегда не хватало мочи перестать смотреть на то, как ему идет осень. Хвойный лес вокруг поместья наполнял округу приятным смолистым запахом ели, более легким ароматом сосны и нежной горечью лесных трав. Имение не представляло собой более ничего величественного. На огромной территории располагался полуразрушенный каменный дом с кучей дорогой мебели внутри, часть из которой уже была вынесена. Малфой больше не любил роскошь, его сознанию претило спать на шелковых простынях или обедать за столом из мрамора, украшенного дорогими камнями. Он страстно желал отделаться от прошлого своей семьи, распродавая за гроши все это некогда нужное богатство.       Здесь теперь обосновались простота и покой, уют и легкость. Недалеко от церкви была выстроена конюшня и уже привезены молодые жеребцы. Драко назвал это делом для души. Лошади стали для него символом неумолимой свободы, благородства и мимолетности жизни. В период войны он стал больше осваивать дополнительной литературы по уходу за магическими существами, потихоньку начинал практиковаться, заучивал рецепты зелий и исцеляющих заклинаний наизусть.Он хотел быть полезным, дать исцеление, которого сам так жаждал. Малфой также распорядился выделись несколько мест в загоне для раненых особей, привезенных им еще с полевого лагеря. Я поддерживала его начинания и порывы дарить жизнь. Он мог днями напролет заниматься в конюшне, порой даже в одиночку, отпуская эльфов раньше времени. К слову, Драко освободил всех домашних слуг, дав им возможность остаться в поместье и работать за небольшую плату, если они того пожелают. Немногие из них ушли — лишь те, кто хотел воссоединиться с семьей, в чем им старалось помочь Министерство Магии. Мы основали новый отдел по борьбе за права домашних эльфов. Начать было трудно, особенно на добровольных началах. У нас было мало сторонников или тех, кого сейчас бы волновало положение маленьких слуг. Однако работа шла, и довольно успешно. Спустя полгода после окончания войны был выпущен указ о разрешении эльфам по воле хозяина стать свободными и поселиться отдельно, иметь дом, еду, свою волшебную палочку. Несколькими месяцами позже было объявлено о необходимости в рекомендательном порядке не разлучать семьи, принимать эльфов из одной семьи в другую или хотя бы позволять видеться. Более важным моментом было то, что теперь рабочий день эльфов ограничивался восемью часами, а также предоставлялся один полноценный выходной в неделю. Нашей целью было добиться того, чтобы иметь в подчинении домашних эльфов было бы постыдным для любого уважающего себя волшебника. А еще позже подписать соглашение об обязательном освобождении каждого слуги. Малфой верил в мои начинания более всех. Он встречал меня со всех заседаний, помогал готовить каждую речь и даже выделил отдельное помещение у себя в поместье для нашей подготовки.       Не подумайте, что Драко не имел грехов за душой или недостатков. Он был полон ими, как каждый из нас. Слизеринец по-прежнему раздражался, когда ему перечили, имел свойство ударить по столу, если вы с ним не согласны, и считал, что все должно быть по его идеалу. Заносчивость и чрезмерную эмоциональность он оставил при себе, только теперь его маниакальность работала на другие идеи. Со мной по большей части он был тих и показывал свои раны, но не при других: Драко отрешился от всех прежних друзей и стал чрезмерно подозрителен.       Я прижимаюсь носом к его груди, вдыхаю запах его тела, которым теперь пахнет моя амортенция. Думаю про себя, что как-то нам так повезло — разглядеть друг друга. Из психологии про нас можно сказать что-то вроде «созависимые и затыкающие друг другом раны, дыры и сглаживающие царапины» выжившие. Знаете? Ну и пусть. Пусть это что-то больное и неправильное, не дающее нам быть отдельными личностями с кучей амбиций и планов на жизнь. Нам хватило этих стремлений по горло. Мы есть, мы связаны, мы пытаемся.       Если я не смогу позаботиться о нем, то я надеюсь, что Бог сделает для него все.       Если что, то: он ранимый, он увлекается всем, что ему незнакомо, он хочет учиться и стремится чувствовать этот мир, проживать его через себя. Ему необходимо кофе с утра с двумя ложками сахара и слова о любви.       Если вдруг что, я молилась о тебе, Драко, в ответ.