Гипноз

      Плечистая фигура Ируки продвигалась по длинной улице Конохи, укутанная лучами закатного солнца.       Вся деревня сейчас горела золотом, спряталась в летней теплоте вечера, зажгла пламя надежды, которой в последние месяцы было мало. События развивались быстро, один за другим сменяли себя трагедии, волнуя душу, страша своим будущим. Совсем недавно умер третий Хокаге, на его смену пришла новая глава деревни, принцесса Цунаде, за воротами исчез последний наследник клана Учиха, за ним и четверо ребят. Переживания и беды начались так неожиданно, что, казалось, им не будет конца. Зажглись в какой-то момент, как искра, маленькая и незаметная, но именно они начинают пожар, который оставляет после себя лишь пепел и холод, воспоминания о некогда родном и любимом доме, что исчез в красном пламени.       Но всему когда-то приходит конец, и даже он нашёл беды, в которых растворилась деревня Листвы. Люди как-то нелепо быстро забыли обо всём, окунулись в привычную рутину, тишину, тепло и радость обычных дней. Дети учились, родители работали, ходили на миссии, гуляли в парках, смеялись вместе с семьёй, позабыли о болезненных ранах, оставшихся на сердце. Геннины выполняли задания, получали новые звания, сенсеи гордились своими подопечными, обсуждали их успехи за кружкой пива и парой стопок саке в барах. О прошедших напастях забыла, кажется, даже природа: лес медленно оправлялся от последствий битвы посланцев деревни Звука и четырёх детей, реки текли вперёд, стачивая камни, о которые ударялись дети в своей отчаянной борьбе идеалов, дождь стирал следы ног, ямы и кровь с земли, деревья шелестели своей крупной листвой, напоминая, что даже поломанные ветки не смогут окончательно убить растение.       Всё шло своим чередом, всё вернулось в привычную колею, всё было так, как должно было быть.       И Ирука тоже должен был бы привыкнуть к произошедшему. Он делал так не в первый раз и, скорее всего, далеко не в последний. Жизнь продолжалась, улыбка рано или поздно вновь появится на его лице, раны затянутся, страх отойдёт в сторону, слегка сотрётся, а потом и вовсе забудется, как только его место займут новые, куда более яркие теперь чувства. Учитель знал это и, если честно, уже начинал чувствовать поступь чего-то нового, согревающего сердце, когда ученики Академии встречали его прежними, тёплыми, по-детски невинными улыбками. Когда друзья возвращались с новой успешной миссии, задерживались у его стола чуть дольше, хвастаясь успехами. Когда Цунаде-сама завалила его бумажной работой, а потом, в самом конце, как-то по-особенному хитро и одновременно довольно улыбалась. Когда на улице он встречал бывших учеников, – сейчас молодых геннинов, – и слушал их счастливые рассказы о том, как интересно развернулись их жизни.       Да, медленно, но верно Ирука возвращался в привычную колею жизни, где всё было не совсем идеально, не всегда хорошо, зато плохо ровно так, как он привык: молоко утром скисло, завтрак подгорел, дети опять тренировали взрывные печати прямо в классе, кто-то сбегал с уроков, кто-то не выполнял домашнее задание, в здании Хокаге кто-то опять приносил плохой отчёт, кто-то завязывал с ним спор по этому поводу, а Анко тащила его в бар прямо посреди недели, и после славной пьянки, утром он не мог найти ни штанов, ни сандалий. В светящихся очертаниях знакомой жизни, где-то далеко, даже в её не самых приятных проявлениях, было спокойствие, что-то родное и знакомое, будто бы кто-то укутал его в плед, дал чашку тёплого чая и начал читать похотливый сборник прямо вслух, заставляя то ли смеяться, то ли заливаться краской.       Но сегодня вечером, когда, казалось бы, погода располагала для небрежной, вялой прогулки до дома, чтобы оглядываться по сторонам и думать, как ему повезло существовать именно сейчас, жить именно своей жизнью, благодарить за минуты мира в бесконечной суете болезненных ран, Ирука не чувствовал ни спокойствия, ни тепла, ни уюта. Было какое-то странное предчувствие чего-то болезненного, что ворвётся в его жизнь, распахнёт дверь с ноги, заставит вновь вспомнить про те времена, когда всё на короткий промежуток времени было хорошо.       Умино не верил в магию, но верил в шестое чувство, и оно говорило ему – что-то надвигается.       И от этого неприятного чувства, которое сжимало его грудь, ударяло в поддых, скручивало запястья, заставляя свалиться на землю, закричать, начать рвать на голове волосы, хотелось закричать. Кажется, это называлось панической атакой – совершенно безосновательный страх до дрожи в пальцах, холода внутри, слёз на глазах. И, кажется, Умино даже как-то читал, как с этим справиться, но учитель уже устал щипать собственный локоть, устал считать людей в красной одежде на улице, устал дышать глубоко, с задержкой дыхания. Хотелось домой, расслабиться под холодными каплями душа или выпить горячий травяной чай. И одновременно домой совсем не хотелось, ведь чем ближе он подходил к такой знакомой двери, нервы возрастали, бились в висках, подкидывая новый рвотный позыв прямо к горлу.       Когда Ирука встал на знакомом крылечке с небольшим количеством цветов в горшках, что ему подарили ученики, он на секунду застыл, не решаясь вставить ключ в замочную скважину. В горле пересохло, руки задрожали, и чуунин уже было решил, что ещё недолго прогуляется по окрестностям деревни, может, даже зайдёт в Ичираку на рамен, если не хочет есть опять подгоревший ужин, как вдруг услышал внутри шаги. Кто-то ходил внутри, так знакомо шуршал ногами, что-то искал, а, может, как обычно, готовил еду. Может, читал опять на ходу, может, в душ собирался после долгой и изнуряющей миссии, может, ворчал себе под нос, репетировал речь.       Он вернулся.       Страх тут же отступил, на лице загорелась такая счастливая улыбка, что вытеснила своей нежной надеждой всю боль, всю тошноту, все нелепые предостережения. Ирука знал это чувство, столько раз уже в нём купался, и каждый раз всё равно был как первый, будто бы ребёнок, который вот-вот получит долгожданный подарок от родителей, будто бы вот-вот получит свою долгожданную повязку геннина, будто бы он сам, пару лет назад, перед объявлением результатов о принятии новых учителей в Академию.       Умино даже сам посмеялся над собой, как он мог так волноваться, когда всё это время его дома ждал он? Глупости какие!       Ирука спешно отпер дверь, и тихо просочился внутрь. Снял сандалии, бросил связку ключей на тумбу, прошёл внутрь, и на секунду замер, вслушиваясь в каждый крошечный звук внутри дома, осматриваясь по сторонам, вдыхая запах полной грудью, пытаясь запомнить этот момент так же, как и все прежние, до мельчайших мелочей, до самых незначительных деталей. Сандалии джонина стояли в прихожей, его форменный жилет небрежно валялся на спинке дивана. Окно было приоткрыто, через него внутрь влетали свежий воздух и звуки, очень много звуков: детский смех, обеспокоенные крики родителей, приглушённые разговоры прохожих, резкие высказывания соседа, крики продавщиц, заманивающие купить именно их продукцию. Внутрь летели песни птиц, запах из ближнего кафе, музыка из парка, ржание лошадей и скрип повозок. Внутрь летели лепестки цветов, их сладкий аромат, шелест деревьев и ярко-зелёные листья.       А в самом доме было тихо. Только шуршание ног в спальне, нечёткое ворчание такого знакомого, хриплого голоса, звук вещей, видимо, летевших в разные стороны, как было всегда, когда джонин не мог что-то найти. И запах, − о, этот запах леса, запах книг, мяса с приправами и яблок, − окутал чуунина со всех сторон, заставляя прикрыть глаза, вдохнуть его глубже, пока он не исчез, потому что одеколон мастера копирования был не едок, не силён, оставлял в памяти приятное воспоминание, но никогда на одежде или его теле.       Это всё по-прежнему вызывало в Ируке лёгкую дрожь, приятную, нежную и показывающую, сколько этот человек для него значил даже спустя столько лет.       Умино неуверенно подошёл к порогу комнаты и, облокотившись о косяк, заглянул внутрь, где Какаши рылся в полках их огромного шкафа, не обращая никакого внимания на действительность вокруг него. Наверное, решил перечитать что-нибудь из похотливого сборника. Ирука совсем недавно там прибрался, так что не мудрено, что Хатаке терялся в новой системе.       — Привет, — голос Умино был тихим, нежным, почти что аккуратно рассекающим воздух, будто бы совсем неуверенно подбирался к одинокой фигуре Хатаке. Ирука одновременно упивался этим моментом и всё ждал, когда же он закончится, чтобы они перешли к их обычной жизни. — Ты уже вернулся?       Это не было вопросом, скорее утверждением. За годы жизни с джонином Умино привык, что Какаши не требуется много сил и времени на то, что у других, – даже у самого учителя, – отняло бы много сил и целые недели жизни. Вот и сейчас, вместо двухнедельного отсутствия, Хатаке оказался дома всего через три дня. Поразительно и одновременно так обыденно, будто бы рутина вошла в свои полноправные владения, будто бы уезжала на пару дней в отпуск, а теперь заменила и грусть, скорбь, необоснованные страхи.       — Да.       Ответ был коротким и холодным, от чего Ирука слегка испуганно отшатнулся.       Кажется, Какаши всё ещё злился. Он уходил на миссию разъярённым, они поссорились, и, конечно, Умино хотелось бы думать, что спустя неделю Хатаке вернётся домой в лучшем расположении духа. Что он соскучится, и это заставит его забыть обо всех обидных словах, обо всех нелепых предположениях, о глупой ссоре, злости и той бесконечной боли, что они причинили друг другу. Во всяком случае, с Ирукой произошло именно так, но, видимо, Копирующему требовалось чуть больше времени, и он не смел ему мешать.       Вместо того, чтобы броситься возлюбленному на шею, учитель утёр нос и прошёл внутрь комнаты, к своему рабочему столу, куда бросил кучу бумажек и тетрадок, которые ему предстояло проверить на неделе. Муторная всё же работа учителя, но даже что-то подобное умело доставить ему удовольствие, когда настроение было паршивым, а пример, который особенно долго не давался ученику, наконец был решён правильно.       — Как прошла миссия?       — Как всегда.       Ирука кивнул в ответ. Конечно, ему нельзя было этого знать. Конечно, он ведь всего лишь чуунин, живущий с великим Копирующем ниндзя, но иногда, когда Какаши особенно сильно скучал по Умино, он разрешал рассказать себе парочку подробностей, будто бы хвастался перед ним, как маленький ребёнок. Иногда даже просил совета по поводу ловушек, в которых был не силён. Сегодня, похоже, разговаривать джонин был не намерен, и Ирука соврал бы, если сказал, что его это не расстроило, но какое право он имел жаловаться после всего того, что наговорил? Повезло ещё, что Какаши свои вещи прямо сейчас не собирал.       — Где список всех секретных техник деревни?       Ирука повернулся на возлюбленного как-то неуверенно, поднял брови, вгляделся в полностью непроницаемую спину. Какаши даже не посмотрел на него, продолжал рыться в шкафу, передвигать свиток за свитком, переставлять книги между собой, портя его такую идеальную систему. И при этом совершенно не выглядел нормально: движения были какими-то рваными, спина напряжённой, руки быстро метались от одной полки к другой. Только сейчас Ирука понял, что мужчина был зол, но, кажется, вовсе не на него.       Тогда на что же? И зачем ему список?       Этот свиток Цунаде-сама вверила ему и Какаши, чтобы они вместе собрали все техники деревни. Она сказала, это необходимо, чтобы лучше отбирать людей для различного рода миссий. Хранение она также доверила им, говорила, что лучший джонин деревни и чуунин, который практически самостоятельно обеспечил всю деревню защитой, лучше всего справятся с охраной такой ценной бумаги, пусть это и означало, что теперь Умино был вынужден носить её в здание Хокаге в любое время дня и ночи. То ещё развлечение, конечно, и тем не менее, учитель был горд, что ему доверили что-то столь важное. Теперь это была их вечная с Какаши миссия на двоих.       — Я переложил его в сейф, потому что его доставили, когда ты уже ушёл. Зачем он тебе?       Ответа не последовало. Хатаке поднялся на стул, достал массивный железный предмет и поставил туда же, где секунду назад сам стоял. Стал всматриваться, полностью игнорируя присутствие чуунина. Ирука нахмурился, это всё очень дурно пахло.       — Какаши, зачем он тебе?       Чуунин сделал неуверенный шаг в сторону Хатаке, но тут же застыл. Какаши закричал на него.       — Хокаге попросила, что ты доебался-то?!       — Тебя попросила?       — Да, меня! Какие-то проблемы?!       — Да нет, никаких, — Ирука пожал плечами, не зная, как ещё реагировать. Какаши редко кричал, обычно был сдержанным, а сейчас, когда он, – Умино, – казалось бы, совсем ничего не сделал, шатен понятия не имел, что должен сделать, чтобы как-то исправить ситуацию, чтобы Хатаке вновь стал его прежним, милым, добрым джонином. — Просто обычно Цунаде-сама не грузит тебя такими глупостями.       — Я был у неё в кабинете после миссии, вот и попросила между делом. Какая вообще нахуй разница?! — Фыркнул Копирующий, возвращаясь к изучению сейфа.       Вместо замочной скважины, на нём была печать, и серые глаза долго пялились прямо на неё, видимо, пытаясь разгадать технику, что смогла бы её открыть, пока карие глаза, покрытые тонкой коркой воды, пялились на такую знакомую, такую родную спину, которая сейчас была даже дальше, чем в те дни, когда они не знали друг друга, когда изредка встречались только в зале выдачи миссий. Было больно.       — Как его открыть?       Какаши рявкнул, и учитель вдруг осмелел, будто кто-то нажал на кнопку, будто бы своим тоном Хатаке нашёл рычаг. Ирука не собирался вот так сдаваться, не собирался терять своего возлюбленного только потому, что они поссорились. Он всё исправит, всё изменит, надо только поговорить. Он совершил много глупостей, но нет ничего, что не смогла бы преодолеть их любовь.       Ирука сделал несколько шагов вперёд, нежно положил ладонь на плечо возлюбленного и произнёс со всей любовью в голосе:       — Каши, давай поговорим.       Мужчина, сидящий на корточках перед стулом, как-то кровожадно улыбнулся:       — Ну давай. Расскажи мне, пожалуйста, как открыть сейф.       — Слушай, я знаю, что поступил плохо, и мне очень стыдно за то, как я себя повёл, но я не хочу терять тебя только потому…       — Я просто хочу получить этот блядский свиток! — Какаши огрызнулся, дергая плечами, скидывая руку Умино с себя.       Ирука нахмурился, слегка отстраняясь, понимая, что это единственное, чего не стоило прямо сейчас делать.       — Почему он для тебя так важен?       Какаши на секунду замялся, а потом закатил глаза, как, казалось бы, делал сотни раз до этого, и всё же совершенно по-другому, как никогда не делал прежде.       — Ма-а, я же сказал, Хокаге попросила… — Хатаке поднялся с пола и зашагал по комнате, опустив руки в карманы, но создалось впечатление, будто бы он просто прячется, бежит сейчас от Ируки, так неуклюже и глупо.       — Думаю, она поймёт, если ты опоздаешь. В конце концов, не в первый же раз, — Умино надеялся, что его подозрения развеются, когда Какаши рассмеётся на внеочередную шутку про его непунктуальность, но джонин даже не повёл бровью. — Тем более… — Ирука предпринял последнюю попытку. — Когда дело идёт о наших отношениях.       — Я просто хочу получить этот конченный список и съебаться отсюда! — Какаши вспылил, резко повернулся к нему, будто бы слово «отношения» смущало его, будто бы это не он больше всех хвастался друзьям, когда Ирука согласился стать его парнем. Будто бы это был совсем уж не Хатаке. Будто бы уже знал, что Умино всё понял.       — Ты ведь не Какаши, не так ли?       Ирука сделал несколько уверенных шагов, преграждая путь незнакомца к сейфу. А тот лишь кровожадно улыбнулся в ответ.       — О нет, я он до мозга костей. И ты откроешь мне этот сейф, даже если мне придётся выбить из тебя ответ силой.       Умино не успел ничего ответить, Хатаке бросился на него, повалил на пол, уселся прямо сверху и уверенно приставил кунай к горлу. Ирука не успел среагировать, этот Какаши, будь он настоящим или нет, был быстр почти как тот, с которым шатен засыпал в обнимку вот уже несколько лет. Всё произошло так быстро, что учителю показалось, будто бы кто-то просто быстро сменил картинку: в одну секунду он стоял прямо напротив самого дорогого для себя человека, а в другую – он уже лежит на полу, чувствует, как горячая струйка крови от прижатого слишком сильно острого лезвия струится вниз по его коже, падая на любимый ковёр. Чуунин стал кашлять, затрясся в приступе, потому что дышать было невозможно, на горло слишком сильно надавили, и только лицо улыбающегося, довольного Хатаке застыло перед глазами, прямо как настоящее.       — Ну что же ты, не стоит умирать раньше времени, — Какаши чуть-чуть отстранился, давая вздохнуть учителю. — Иначе я не узнаю, как открыть этот сейф…       Прежде, чем джонин имел возможность договорить, Ирука с силой укусил довольного собой Копирующего прямо на руку. Тот с криком боли слегка отстранился, и чуунин с силой оттолкнул своего пленителя, поднимаясь на ноги. Умино не мог нормально стоять, только он попробовал выпрямиться, как тут же начал падать, но за спиной оказался спасительный шкаф, в полки которого он вцепился, как за последний оплот чего-то настоящего, живого в этом мире. Книги попадали на пол, даже любимая копилка-кошечка упала, разлетелась на мелкие кусочки, устилая кусок окровавленного ковра небольшими накоплениями и ярко-жёлтыми осколками.       — Ах ты, зубастая сучка!       Ирука беспомощно цеплялся на царапину на шее, пытаясь восстановить дыхание, не отводил взгляда от валявшегося на полу Хатаке, содрогавшегося в боли, держащегося за своё запястье. Умино видел, как кровь падает прямо на его ковёр, возможно, он и впрямь переборщил? Но этот незнакомец собирался его убить, что ему оставалось делать?       Прежде, чем Ирука сумел собраться с мыслями, Какаши вновь бросился на него, но это уже точно не был он. Умино не нужно было сталкиваться со своим возлюбленным на поле битвы, чтобы знать, на такую простую уловку он не купился бы. Он не купился бы на уловку, которой учат ещё детей в Академии. Ирука схватил кулак Хатаке прямо в полёте, потом несколько раз ударил по лицу, чтобы дать себе фору, затем в ухо – дабы джонин окончательно потерялся в пространстве, затем несколько контрольных в поддых – просто так, чтобы этот незнакомец больше не смел принимать личину его возлюбленного.       И только потом вывернул руку фальшивого Хатаке так, что буквально поставил джонина на колени, к себе спиной, чтобы он не мог двинуться, а потом схватил первую попавшуюся под руку вещь, – которой оказалась ваза, подаренная ему самим Какаши, чтобы ставить в неё цветы, что мужчина так сильно любил ему дарить по поводу и без, – и разбил её о серебристую макушку, отправляя противника в нокаут. Подождав пару секунд, Умино убедился, что джонин не воспользовался техникой подмены, и только потом обессиленно упал на пол, закрывая глаза.       Это был не его Какаши, пытался он убедить себя, но маскировка была такой хорошей, что сердце сжималось от боли при виде Хатаке, распластавшегося на полу, в собственной крови и следах побоев.       Это был не его Какаши, повторял про себя Ирука, потому что Какаши никогда не напал бы на него.

***

      Утренняя свежесть сочилась через окно, наполняя комнату приятной прохладой, которая сменится жарким летним зноем уже через пару часов, заставляя мечтать вернуться в те самые ранние утренние часы, когда солнце ещё не будет так жестоко к обитателям Конохи. Не было ветра, его порывы не поднимали занавески, не щекотали кожу, не лезли под тонкую ткань одеяла. Воздух сам по себе был холодным, окутывал собой, создавал некий вакуум в помещении, одновременно приятный и какой-то далёкий, отстраненный, неизвестный.       Свет проникал в комнату мягко, ненавязчиво. Солнце уже преодолело горизонт, однако совсем не далеко ушло от горизонта, будто бы само ещё хотело поваляться хоть пару лишних минуточек в кровати из деревьев, гор и облаков. Сегодня лучи были аккуратнее, нежнее, чем обычно, будто потакали настроению воздуха, тоже не спешили, были более чуткими и послушными. Но так продлится не долго, скоро солнце проснётся, войдёт в свои права, вспомнит, с какой силой и радостью обжигает кожу людей, оставляя на ней красные следы.       Но это будет потом. А сейчас весь мир, казалось, замер. Птицы не пели, люди ещё не ходили по улицам, бездомные кошки не шныряли по мусоркам в поисках еды, собаки не гоняли их по углам. Всё было тихо, мирно, спокойно, но как-то не совсем естественно, только роса привычно лежала на зелёных листьях, но тоже сегодня казалась холодной, неприятно далёкой.       А, может, дело всё было в атмосфере комнаты.       Ирука не любил больницы. В них всегда было как-то холодно, но этот, казалось бы, долгожданный летом холод в стенах неприятного медицинского учреждения был словно ледяные иглы айсбергов, – режущим, острым, болезненным. Стены здесь всегда были белыми, персонал пугающе отстранённым и даже цветы, что были призваны поднять настроение больных, казалось, загибались здесь, становились такими же больными, чахлыми, теряющими последние жизненные силы.       Умино не любил больницы, но ещё больше он не любил их, когда на кушетке лежал кто-то знакомый. Каждый раз, когда в палату попадал кто-то из друзей, он по-настоящему волновался, забирался через окно, если часы приёма заканчивались, приносил побольше шоколада и разных фруктов. Когда до него доходили вести, что в больницу угодил ученик или бывший ученик, он всегда волновался и писал небольшое письмо, открытку, вместе с которой всегда шла корзинка с фруктами. А когда кушетку занимал Наруто, то учитель просто сходил с ума, нёсся со всех ног, проводил рядом с мальчиком всё свободное время, чтобы убедиться, он ни в чём не нуждается, а если вдруг что-то ему и нужно, тратил все силы, чтобы достать это болеющему ребёнку.       Ирука не любил больницы, потому что с тех самых пор, как у него начались отношения с Хатаке, он проводил добрые полгода здесь, навещая джонина, отчаянно не умевшего правильно распределять чакру. Какаши нравилось, когда о нём заботились, потому он жаловался чуть больше, чем стоило бы, и привирал о состоянии своего здоровья, лишь бы подольше поваляться без дела, пока обезумевший учитель бегал вокруг него, словно курица-наседка. Умино всегда на это ворчал, но в конце концов, ему нравилось чувствовать себя нужным, что он тоже может защитить Хатаке, быть для него такой же опорой, какой Копирующий был для него.       Но сегодня что-то пошло не так. Вместо того, чтобы, как всегда, отправиться в Академию, Ирука направился в больницу, а всё из-за глупого ястреба, который несколько раз делал остановки на перекус по дороге к дому Умино. Всё было, если честно, не так, ведь самозванец, который принял обличье Какаши, пытался украсть важные свитки и напал на чуунина, валялся не в больнице при тюрьме, а в самой секретной части больницы Конохи, где лежали только элитные члены АНБУ и те, о болезни которых правительство не хотело разглашать. Ко всему прочему, Ируку почему-то позвали поприсутствовать.       Он сидел на маленьком стульчике у стены, прямо напротив койки и не мог оторвать глаз от человека, лежавшего без сознания с кучей воткнутых игл, аппаратов, стоящих вокруг, прикрытый одеялом до самого носа. Такой умиротворённый, такой спокойный, будто самый настоящий Какаши, отдыхавший дома после миссии, провалившийся в сон без особых проблем. Ирука даже невольно сглотнул подступивший к горлу ком, так сильно этот человек был похож на его Какаши.       Умино не смог больше молчать, не мог просто так сидеть, смотреть на человека, так похожего на его любимого и думать, где же настоящий Хатаке, если этот – не он. Куда он делся, всё ли с ним в порядке. Может, ему нужна помощь. Конечно, возможно, Хатаке до сих пор на своей миссии, даже не знает, что происходит, а когда узнает, понадобится не один АНБУ, чтобы защитить несчастного самозванца, причинившего боль Ируке. Но, возможно, на Какаши напали и прямо сейчас он лежал где-то в канаве, без сознания и весь изувеченный, зовущий Ируку на помощь, в то время как он просто так сидел здесь и бесцельно молчал. Такое тоже могло быть, и Умино просто не мог думать об этом.       Ему нужно было подумать о чём-то другом, ему нужны были ответы, чтобы просто-напросто не свихнуться.       — Кто это? — Голос чуунина разрезал тишину, а подбородок неуверенно кивнул на кушетку.       Цунаде, оторвавшись от бумаг, в которые пялилась вот уже четверть часа к ряду, что-то вычитывая, как-то горько усмехнулась, качая головой.       — Забавно, что ты не узнаешь собственного парня.       Ирука не скрыл удивления, не было надобности, – от Хокаге ничего не скроешь. Он откровенно выпучил глаза и резко выпрямился.       — Что? Этого не может быть! Хокаге-сама, Вы уверены?       Женщина раздраженно вскинула одну бровь вверх, и чуунин поспешил поумерить свой пыл. Сомневаться в способностях Цунаде не было ни смысла, ни необходимости – он сам не раз видел её в действии, это было бы как минимум глупо с его стороны.       — Н-но… как же так? Почему он напал на меня?! — Ирука запаниковал, боясь представить себе худший вариант. Сейчас он по-настоящему был рад, что сидел, ведь ноги стали ватными, голова закружилась, к горлу подступила уже знакомая тошнота – он вполне мог упасть.       Умино шёл сюда с какими угодно мыслями, но никак не был готов вновь оказаться перед полуживым возлюбленным (особенно, если учитывать, что причиной его ран стал сам учитель). Теперь смотреть на койку было не только больно, но и стыдно. Все обиды забылись моментально, вопросов в голове осталось только два: «Почему ты напал на меня?» и «Как мне тебе помочь?». Каждый из них причинял почти невыносимую боль. Хотелось подойти, обнять, лечь рядом и больше никогда не отпускать. Хотелось извиниться, хотелось быть рядом.       — Ну, не знаю, — Хокаге пожала плечами, возвращая глаза к бумагам с заключением врачей. — Может, вы сильно поссорились? — Она улыбнулась, поднимая взгляд на учителя, но столкнулась с его хмурыми бровями. — Поняла, для шуток ещё рано. Мы мало знаем о произошедшем, странно, что он даже не заметил опасности.       Ирука промолчал в ответ, только пристыженно втянул голову в плечи, покрываясь румянцем. Скорее всего в тот момент мысли Какаши были заняты их ссорой, ведь Копирующий ушёл сразу после сильной перепалки. С Хатаке такое бывало, он сам рассказывал, что в мыслях отвлекался на злость и причитания, наверное, просто не ожидал засады прямо рядом с деревней. Что уж говорить, Ирука тоже в тот день по дороге в Академию чуть не был сбит дюжиной детей, которых просто не заметил. Но ему это хотя бы не угрожало смертельной опасностью.       — Вынос диагноза также усложняет то, что мы не знаем, нападали ли на него и какие именно раны могли нанести, — Цунаде многозначительно посмотрела на Умино, который покрылся румянцем. Не было сомнения, женщина намекала на количество ран от боя с учителем.       — Я совсем не хотел делать ему больно, — пристыженно произнёс чуунин.       — Да, не хотела бы я быть твоей девушкой, — Хокаге хихикнула.       — Я не знал, что делать, он пытался убить меня!       — И поэтому ты решил искалечить лучшего ниндзя деревни? — Женщина презрительно подняла одну бровь.       — Я был уверен, что это не Какаши!       — Ну, в чём-то ты прав, — задумчиво произнесла ирьёнин, тут же заставляя Ируку успокоиться. Наконец-то он мог получить ответы на свои вопросы, но женщина не спешила разглашать тайну. Она ещё раз окинула взглядом бумаги и, с грохотом откинув папку в сторону, повернулась к чуунину, положив руки на бёдра. — Сомнений нет, это один из гендзютцу гипноза. Сознание Какаши переворошили, поменяли настройки, так сказать. Это уже совсем не он.       Ирука застыл в страхе и смятении. Он не так много знал о гипнозе, но надеялся, что никогда с ним не столкнётся.       По своей натуре оно было похоже на гендзюцу, поэтому его и приписывали к ним, но по факту было совсем другим. Гендзюцу воздействовало на разум, помещая в иллюзию, гипноз же менял сознание и личность человека полностью, подчиняя его воле создателя. Именно поэтому оно относилось к запрещённым дзюцу, которыми нельзя было пользоваться.       Теперь понятно, почему Какаши напал на Ируку. Возможно, он даже и не помнил, кем тот ему приходился. Возможно, его стёрли из воспоминаний Копирующего. Но даже это не самое страшное, потому что чувства Хатаке могли полностью изменить, превратить любовь – в ненависть, в злость и ярость. Возможно, прямо сейчас в Какаши не осталось ни одной из тех эмоций, что когда-то заставили его пригласить Умино на свидание, подарить ему цветы на глазах у всего зала миссий, вручить любимый шоколад. Что заставляли Копирующего каждый раз неизменно возвращаться домой.       Ирука нервно сглотнул.       — Гипноз? — Шатен прошептал это, просто не в силах говорить громче. Один лишний децибел и из глаз потекут слёзы, горючие и полные такой боли, которой ещё Ирука, казалось, никогда не испытывал. — Но им же пользуется только деревня Звука?       — Да, Орочимару… — Цунаде как-то измученно вздохнула, видимо, одолеваемая воспоминаниями. — Он снова нападает.       Оба замолчали.       Ирука смотрел на слабую фигуру человека, которого любил и который, кажется, больше не любил его. И неизвестно, полюбит ли когда-либо вновь. Сейчас Какаши казался таким слабым, хрупким, беспомощным. Кто же знал, что стена, которую Хатаке выстраивал годами, так легко рухнет под властью одного дзюцу? Кто же знал, что чувства, которые могут охватить двух людей, так легко рушатся, исчезают в один миг? Кто же знал, что человека так легко уничтожить, стереть всю его личность, которую тот выстраивал годами, в один миг? И кто же знал, что, разрушив сознание одного шиноби, можно уничтожить сразу двоих?       — Как мы можем ему помочь? — Ирука поднял большие, грустные глаза на Цунаде. Он надеялся, что осталось хоть что-то, что он мог бы сделать для Хатаке, и чувствовал, как его взгляд делает больно женщине.       Хокаге тяжело вздохнула.       — На самом деле, Какаши сам легко мог бы разрушить гендзюцу – печати наносились в спешке, противник успел оставить лишь лёгкий мазок своей чакры. Чакра Хатаке гораздо сильнее, он уже давно выбрался бы из него…       — Что это значит? — Голос Ируки дрогнул. Он чувствовал, что дальше будет ещё хуже, хотя, казалось бы, куда уж хуже?       — Это значит, что он не хочет выбираться. Его там что-то держит.       Ирука тяжело вздохнул, пряча глаза в ладони. Он даже знал, что именно. Его собственные слова: «Проваливай, Какаши, и больше не возвращайся!»

***

      Закатное солнце проникало в палату через раскрытое окно. По нему тонкой линией прошлась чёрная тень, прерывая бесконечный поток сливового вина, изливавшегося на деревню с неба. Плечистая фигура встрепенула шторы, заставляя их летать по комнате, словно туман, окутавший лес неподалёку. Синие сандалии коснулись пола почти беззвучно, прошлись по холодному полу, где неприятный, холодный воздух после дождя ощущался ещё острее, гоняя мурашки по загорелой коже. Большие ладони, усыпанные остатками мела, чернил и ран от настолько теперь далёких и незнакомых битв, что казались теперь не больше, чем наваждением, прикрыли окно, поправили грязно-серую ткань штор так, чтобы особенно любопытные глаза не могли проникнуть в пространство его нового быта, не лезли в довольно личные картины его непривычной реальности.       Карие глаза пробежались по помещению с некой опаской, ещё не успевшие принять ту жизнь, которой теперь приходилось жить. На большой белоснежной кушетке лежала фигура, прикрытая простынёй до самого носа. Знакомая серебристая шевелюра, которую не мыли несколько дней, выглядела необычно – волосы были приглажены, спокойно обрамляли острые черты лица, полностью открывали оба таких разных глаза. Не было ни обычного беспорядка в серых прядях, ни игры света, ни серебра, которым фигура шиноби была привычна окутана. Лицо было спокойным, умиротворённым, до боли родным и при том совершенно незнакомым. Обе руки лежали вдоль тела, усыпанные ранами, шрамами, не успевшими пройти синяками, и свежими царапинами. И только ресницы как-то знакомо подрагивали в испуганном сновидении, будто бы внутри мужчины происходила неизвестная гостью борьба.       Тонкие запястья, укутанные узорами голубых вен, были заключены в кожаные браслеты, цепь от которых вела к ножкам кровати. Это было сделано для безопасности, чтобы пациент, ещё не нашедший выход из лабиринтов собственного сознания (а, может, нашедший, но ещё не решавшийся выйти из него), не навредил ни себе, ни жителям деревни. Разум гостя понимал это, но его сердце отчаянно ныло в груди от картины, где такой свободолюбивый, такой ненавидящий больницы, всегда себе на уме человек не мог даже встать самостоятельно, чтобы дойти до ванны.       Это было неправильно, и, если бы только Ирука мог решать, он бы пожертвовал собственной безопасностью, лишь бы сводить этого Какаши в любимый книжный магазин, где продавали всю серию книг Ича Ича, накормить его любимым раменом и прогуляться до прудов, где джонин задумчиво кормил уток хлебом. Он бы принял с пониманием ту опасность, которой подвергал себя в случае высвобождения Хатаке, лишь бы дать любимому глоток свежего воздуха, подарить ему шанс вернуться из забвения, вспомнить всё, что было, найти себя снова и собрать по кусочкам. Но Умино не имел права подвергать опасности всю деревню из-за собственной боли в груди.       Карие глаза неуверенно оторвались от тихо спящей фигуры Хатаке, боль разразилась, будто гром, по всему телу, крепко сжимая мышцы в тугой узел. Учитель собрал всю свою волю в кулак, сглотнул ком, подступивший к горлу, уже обжившийся там за последнюю неделю вот таких постоянных проникновений в больницу, и оглядел взглядом комнату. На тумбочке у самой кровати стояла маленькая ваза с двумя цветками: один – нежная белоснежная лилия, а второй – ярко-желтая акация, привлекавшая внимание своим цветом, радостностью, будто в вазе стояло не растение, а сама надежда. Видимо, утром заходили Сакура и Ино. Ирука смутно припоминал, что акация символизирует силу, возрождение, бессмертие. Он не сомневался, что её принесла именно наследница клана Яманака, ведь он сам когда-то посвятил девочку в удивительные скрытые смыслы, что несли в себе растения; а лилию, несомненно, принесла молодая Харуно – Какаши приносил букет именно этих цветов, подаренных розововолосой девочкой, на каждый праздник. Видимо, юная куноичи ассоциировала сенсея именно с этим цветком, и Умино не смел винить её в этом, ведь в джонине и правда было что-то от этого капризного и одновременно прекрасного растения.       Рядом с маленькой вазой на тумбочке лежала почти полная пепельница, фигурка Шоги и маленький пакетик чипсов. Видимо, Асума приводил сюда навестить старого друга всю свою команду, хотя Ирука предполагал, что Сарутоби заглядывал в палату даже чаще, чем он сам, потому что на стене, прямо над головой джонина, висел небольшой рисунок акварелью – озеро, где они вчетвером нередко сидели вечерами. Умино узнал в пастельных линиях кисти Куренай. На углах также было несколько крошечных, не бившихся с общей картиной озёр, будто бы солёные капли падали с щек и носа, пока куноичи рисовала.       Здесь, несомненно, также побывала команда Гая – над головой Какаши также висел большой плакат, где крупными буквами было написано «Выздоравливайте, Какаши-сенсей», а также куча мелких пожеланий и просто добрых слов, видимо, собранных по всей деревне. В ногах Хатаке лежал знакомый зелёный комбинезон, на другой тумбочке, уже слева от Копирующего, лежал новый кунай (видимо, подарок от Такахаши), небольшое письмо, придавленное новым оружием, в уголке которого было три имени: угловатые буквы, образующие "Рок Ли", аккуратно выведенное "Неджи" и небрежно начерченное в спешке "Тен Тен". А также лежавшие на самом краю тумбы символичные три предмета: маленький камень, ножницы и кусочек бумаги, на котором было написано «Ты всегда был удачливее меня, вечный соперник».       Ирука грустно усмехнулся, думая, когда Какаши придёт в себя, он, наверное, раздраженно закатит глаза, и всё же его губы тронет почти незаметная тень улыбки и полупрозрачный румянец. Только вот неизвестно, когда это произойдёт.       Умино приходил сюда уже неделю или около того. Может, больше, может – меньше. Он не знал, сколько точно времени прошло, всё слилось в одно бесконечное цукиёми, где в его сердце продолжали втыкать иголку за иголкой. Чуунин уже бесконечно долго проживал один и тот же день, каждый из которых был одинаково паршивым, тошным, неизменно убивающим частичку его души. Ируке уже начало казаться, что эта пытка длится вечность, что она никогда не закончится.       Умино не спал уже много дней, тонул в кошмарах, в ужасающих воспоминаниях и болезненных предостережениях. И дело вовсе не в недостатке сна или изматывающем в режиме, а в боли, которая охватывала его тело судорогами посреди ночи, когда он ложился в холодную постель совсем один, когда просыпался в полном одиночестве, когда бродил по бесконечно тихому дому, будто бы внезапно оглох, будто бы мир его теперь поместили в вакуум, где не было ничего, кроме этой палаты, тихой, холодной, бесцветной.       Каждую минуту каждого дня тело трясло то ли от боли, то ли от холода. Иногда Ирука не мог ходить, а иногда бесцельно кружить по комнате – это всё, что он мог. Он не ел несколько дней, а, может, только засовывал в себя что-то для приличия, когда друзья кидали на него обеспокоенные взгляды. Ирука не чувствовал ни вкуса еды, ни голода, ни даже тошноты от съеденного куска. Он не чувствовал ничего, кроме бесконечного страха, что его жизнь закончится так, что это никогда не закончится, что Какаши не выберется из больницы, что его любовь к чуунину умерла окончательно по его же вине.       Дни Ируки были похожи одни на другой, словно тошнотворно идеальная картинка, где, тем не менее, были нарисованы только боль и горечь. Разница была лишь в том, что картину можно перерисовать, что-то дополнить или, наоброт, замазать. В крайнем случае, картину всегда можно было сжечь и начать заново. Жизнь Умино же сжечь было нельзя.       Он просыпался, как обычно, в ледяном доме, но окна не смел закрыть, будто бы ждал, что Какаши вот-вот ворвётся в комнату, как это было прежде, и сделает что-нибудь: либо поцелует его, возвращая в привычную реальность, либо убьёт, закончив тем самым его страдания. Шёл в горячий душ, пытаясь согреться, но это не помогало – теперь Ируке было всегда холодно. Потом грел чайник, заваривал любимый черный чай Хатаке и свою кружку травяной гадости, как джонин её обычно называл, но ни единого глотка так и не делал, отправлялся в Академию с горечью во рту, которую уже перестал различать.       Уроки проходили непривычно спокойно и тихо. Спустя пару дней дети поняли, что новое безразличие учителя – пугает, а шкодить, когда тебя и поругать-то за это толком не могут – совсем не весело. Дети заметили неладное сразу, поначалу думали, что это быстро пройдёт, как было всегда, но сколько бы дней не прошло, их любимый заботливый друг не становился собой, будто бы потерялся в тех же лабиринтах разума, что и Хатаке. Будущие ниндзя пытались вернуть друга по-своему, каждый по-разному, но всё это было безуспешно: на подарки Ирука только благодарно кивал, на выходки недовольно качал головой, на обеспокоенные вопросы холодно твердил одно и то же «Всё нормально, вам не о чем беспокоиться».       После Академии Умино отправлялся в зал миссий, где всё становилось ещё хуже. На работе было полно друзей, кто-то приходил сдать отчёт, кто-то – получить новое задание, а некоторые даже работали с ним бок о бок. И если дети не знали, что именно произошло, и могли только гадать, то друзья прекрасно знали – Хатаке попал в больницу с чем-то, что врачи зачастую просто не могли вылечить. Ируку окружали сочувствующие взгляды, ободряющие удары по плечу, бессмысленно философские разговоры о любви и смерти, постоянные фальшивые заверенья, что всё несомненно наладится. От этого было тошно, и, может, чуунин и знал, что это неправильно, но всё равно кричал, огрызался, ворчал и заверял, что ему не нужна помощь и тем более нелепая забота. Впервые в жизни Ирука накричал на Анко и отказался идти с ней по барам. Это видела вся улица и это было некрасиво.       Каждый вечер теперь, вместо прогулки с друзьями, чтобы отвлечься и не действовать на нервы Цунаде своими допросами о состоянии Хатаке, или, например, похода домой и отдыха, в котором Умино отчаянно нуждался, он неизменно шел в больницу. Пробирался внутрь через окно и сидел у кушетки Какаши, бесцельно, беспомощно, болезненно пялясь на хрупкую, будто хрустальную, фигуру мужчины.       Ирука не мог зайти через главные двери, не мог навещать Копирующего официально, потому что когда-то давно они договорились с Хатаке, что не расскажут никому о своих отношениях. Только близким друзьям. Даже Цунаде узнала об их отношениях скорее случайно, и Какаши (каком-то неведомым для самого учителя способом) сумел убедить саму Хокаге не разболтать об этом всей деревне. Поэтому Умино не мог приходить сюда утром, когда у Сакуры была смена, не мог приходить днём, когда великого ниндзя мог навестить любой прохожий, помолиться за его здоровье Ками, и у Ируки просто не было права рассказывать о чем-нибудь настолько личном, что касалось их обоих, без согласия Хатаке.       Ирука был лишь ночным гостем. Был лишь тенью, которая появлялась вечером и исчезала, когда солнце показывалось за горизонтом, когда спина уставала от неудобной позы на стуле, когда час приближался к опасной отметке очередной бессонной ночи. Он был лишь прохожим, о котором никто не узнает, не посочувствует, не признает его права на этого человека.       Умино устало вздохнул, прибрался на тумбочке у кровати больного: собрал все фантики, носовые платки, крошки, опавшие листья цветов – и выбросил их в помойку. Потом туда же отправился безвкусный больничный ужин, к которому Хатаке даже не притронулся, и поставил поближе к кровати маленький бенто, аккуратно завернутый в красную ткань с деревьями на ней. Как только Ирука развязал маленькую ленточку и открыл крышку, от кулёчка с едой по всей палате полетел вкусный аромат риса, тушеных овощей и лосося. Ирука не умел хорошо готовить, пришлось отчаянно просить помощи у Куренаи. Пусть он нарезал только овощи и сварил рис, но невероятно гордился своей работой сейчас.       Умино положил на тумбочку с другой стороны несколько книг из похотливого сборника. Не имея понятия, какая именно является любимицей для Какаши и заметив, что новая версия возлюбленного даже не открыла те книги, что он принёс неделю назад, чуунин решил попытаться снова. Может, хоть эти истории растопят его сердце, заставят вернуться назад.       Ирука бросил неуверенный взгляд на Какаши прежде, чем как-либо прикоснуться к нему. Мужчина безмятежно спал, наверное, даже не заметил, что кто-то проник в пространство его палаты. А, может, как раз-таки заметил, просто не хотел разговаривать, вот и притворялся спящим.       Умино нежно, почти невесомо провёл кончиками пальцев по всей длине руки, выпирающим венам, по ссадинам, шрамам и царапинам, по бинтам, что обвили его запястье в том месте, где учитель неделю назад так сильно укусил его. Потом его пальцы скользнули вверх, коснулись волос и аккуратно откинули несколько прядей назад, чтобы они не щекотали острые скулы. На секунду пальцы Ируки задержались на скуле Копирующего. Он вспомнил, как нежно гладил лицо Хатаке, когда он впервые снял перед ним маску, как сам шиноби любил касаться его щек, лежа в постели в ночи, после бурных и нежных одновременно ласк.       Всё это казалось тогда таким естественным, правильным и простым, теперь же Умино не был уверен, что имеет право это делать, ведь нынешний Какаши пожелал бы оказаться где угодно, лишь бы не в одном помещении с чуунином. Нынешний Какаши был ненастоящим Какаши, и всё же он тоже был человеком, границы которого Ирука был обязан соблюдать, а потому на такие знакомые и родные ласки не имел никакого права. И всё же делал, нарушал правила и моральные устои, когда Хатаке не мог его остановить, потому что не прикоснуться к Какаши, когда тот был так близко, было невозможно, сравни безумию.       Ирука отдёрнул руку, слегка отшатнулся назад, пугаясь собственных мыслей, которые почти твердили «Надежды нет, Какаши не вернётся, такие походы в больницу и украдкие прикосновения к спящему телу, которое раньше было полностью твоей собственностью, – всё, что тебе осталось. Это всё, что теперь будет в твоей жизни».       Умино мотнул головой, пытаясь выгнать страшные мысли из головы, забыть об этом. Взял и уверенно подоткнул одеяло для Хатаке, чтобы тому было тепле. Послышался лёгкий стон, Хатаке неуверенно открыл глаза, Ирука вновь столкнулся с такими знакомыми очами, в которых не было ни любви, ни ласки. Он неуверенно сглотнул, пока джонин просыпался от неспокойного сна.       — Это снова ты?       Голос был раздражённым, холодным. Ирука попытался выдавить на лицо улыбку, но получилось лишь поджать губы в отчаянном желании не раскричаться. Каждый раз, когда Какаши приходил в себя после сна, Умино надеялся, что действие гипнотического джитсу пройдёт, но раз за разом просыпался всё тот же грубиян без толики любви к бывшему любовнику (правильно ли будет сказать бывшему? Во всяком случае, этот новый Какаши выражался именно так).       — Ну, конечно, — ещё одна отчаянная попытка выдавить улыбку не увенчалась успехом, а потому Ирука вернулся к своему делу – стал подтыкать одеяло, чтобы джонину было удобнее.       — Я же просил оставить меня в покое и не приходить, — Хатаке как-то неуверенно уселся на локтях, одеяло спало с его лица, и Умино уже было нервно сглотнул, решив, что он вновь вошёл в круг лиц, которым положено наблюдать за Копирующем без маски, но под одеялом оказалась знакомая черная ткань. Какаши сделал глоток воды из стакана на тумбочке прямо через маску, очевидно желая показать, как шатен ещё далёк от прежних позиций.       Ирука разочаровано вздохнул, пряча глаза.       — Я же не могу оставить тебя одного…       — Я не один, — отрезал Хатаке, усаживаясь прямо, одергивая одеяло так, чтобы вся проделанная Ирукой работа исчезла, потеряла всякий смысл. Теперь джонин делал так часто, будто бы любой след присутствия чуунина в его палате был стыден для него и вызывал отвращение. — Здесь постоянно шныряют врачи, заходят Сакура и Цунаде-сама, Гай-сенсей с его шайкой, Куренай и Асума. Уже они являются достаточно раздражающими, что уж говорить о тебе с постоянно грустными глазами.       — Да, конечно, — Ирука почти прошептал это, неуверенно кивая головой.       Он не знал, как реагировать. Это ведь был не Какаши, потому что Хатаке никогда не сказал бы ничего подобного, особенно ему. Делало ли это ему больно? Постоянно. Ирука чувствовал, как теряет кусочек себя с каждым резким словом, каждым раздраженным вздохом. То, что он знал, что перед ним сидит не тот джонин, которого он знал, не значило, что этот такой знакомый голос, эти слова без единой толики любви и эти резкие движения – всё это не делало ему больно. Делало, конечно, делало больно. Но Умино не мог бросить Какаши – ни сейчас, ни когда бы то ни было. Он вернёт своего джонина, а для этого надо убедить спрятанного внутри Какаши, что ему есть куда и к кому возвращаться.       Ирука мотнул головой, возвращая на лицо подобие улыбки. Подошёл к тумбочке, взял кулёк с едой и протянул его Какаши, улыбаясь как можно более мило:       — Я принёс тебе бенто. Твой любимый рис с лососем. Я даже засунул туда овощи, — Ирука слегка поморщился, вспоминая, как Хатаке насильно заставлял его есть полезную зелень.       — Ты ужасно готовишь.       — Знаю, но это мне помогла приготовить Куренаи, — Ирука пожал плечами, ставя еду на край кровати так, чтобы Хатаке мог дотянуться до неё самостоятельно. — Асума съел две таких порции, так что можешь не переживать – еда не отравлена и даже очень съедобна.       — Я не буду это есть, Умино, — теперь с губ Какаши срывалась только фамилия Ируки, и звучала она всегда едко, презрительно, гадко. Вскоре даже сам чуунин стал относиться к своей фамилии подобным образом – будто бы она была отвратительной.       — Но почему? Тебе ведь не нравится больничная еда, а это блюдо ты любишь. Всё лучше, чем голодать, — Чуунин попытался улыбнуться, и проигнорировать воспоминания в своём сознании, как Хатаке ел даже подгоревшие блюда Умино, потому что ценил всё, что тот делал для него с любовью. Теперь было иначе.       — Да лучше голодать, чем есть твою стряпню! Я же уже говорил, проваливай! Мне противно даже просто смотреть на эту хуйню и на тебя!       Ирука устало вздохнул, пытаясь игнорировать всё сказанное и сконцентрироваться на том, что Копирующий не ел несколько дней так же, как и сам учитель. Он исхудал, а чакре нужно было брать откуда-то силы, чтобы победить гендзютцу.       — Я же говорил, это приготовила Куренаи, — ответа не последовало, ком в горле стал тяжелее. — Какаши, прошу, поешь и я сразу уйду.       — Не надо мной манипулировать, придурок! — Какаши быстрым движением руки скинул коробочку на пол, вся еда рассыпалась по земле, а джонин, довольно улыбнувшись, повернул голову в противоположную сторону, утыкаясь в стену. — Просто проваливай.       Теперь Какаши был таким всегда. Не просто холодным и отстранённым, а злым и жестоким, будто бы получал настоящее удовольствие, когда делал бывшим друзьям больно. Ирука даже представить себе боялся, как Хатаке вёл себя по отношению к другим гостям. Что он говорил Гаю и молодым геннинам? Что говорил Цунаде и бедной, растерянной Сакуре? Что он говорил Асуме и Куренаи? Подтверждений этому не было, но Умино был почему-то абсолютно точно уверен, что слёзы на уголке рисунка Юхи – вовсе не из-за того, что куноичи скучала по Хатаке. Он ей нагрубил, наверняка, сказал что-то болезненное, ведь отлично знал болевые точки друзей. Хорошо ещё, что никто из гостей не сломал новому Какаши челюсть. А ведь будь здесь сейчас Анко, каждое грубое слово Копирующего в сторону Умино осталось бы синяком на бледной коже.       Ирука тяжело вздохнул, поднимая голову к потолку. Несколько слезинок всё же сорвалось с ресниц, но он быстро вытер их, а потом уселся на корточки, чтобы собрать еду обратно в коробку и выкинуть в мусорное ведро.       — Хорошо, как хочешь, — Умино неуверенно пожал плечами. — Чоджи оставил тебе чипсы. Думаю, ты вполне можешь перекусить ими.       — Их тоже выброси нахуй. Не нужно мне ничего от этого жирдяя.       — Как скажешь.       О дно мусорного ведра сначала с грохотом ударилась коробка с нетронутым бенто, а потом и пачка чипсов.       — К тебе заходила Сакура? — Ирука сам не знал, зачем задал этот вопрос. Может, хотел услышать голос Какаши, может, надеялся, что где-то там внутри остался человек, которого он знал и любил, может, если бы он знал, что с кем-то другим джонин ведёт себя лучше, значит ещё есть шанс, что он вернётся обратно таким, каким его знали и любили. А, может, хотел убедиться, что не только его Хатаке сейчас ненавидит так сильно.       — Да. Принесла этот ебучий цветок и убежала в слезах. Дура.       Ирука кивнул, а сердце кольнуло. Всё-таки было больно думать о бывшей ученице, которой так плохо из-за отсутствия своего сенсея. Умино оставалось только надеяться. Ждать и надеяться, что скоро всё исправится, Какаши вновь станет собой, извинится перед всеми, вновь станет чутким и добрым человеком, которым когда-то давно был. Тут поможет только время и терпение, никакая сила не сможет вернуть Хатаке к жизни, к деревне, к ученикам и друзьям. К нему, к Ируке.       Чуунин подхватил вазочку, в которой стояли печально известные цветы, и понёс её в ванну, чтобы поменять воду. Надо было себя чем-то занять, не стоять же ему и просто пялиться, ожидая, что, каким-то волшебным образом, Какаши сейчас станет самим собой.       Где-то глубоко внутри Ирука надеялся, что сейчас Хатаке также плохо. Что он сидит, запертый в собственном сердце, в своей же голове, и тюрьма его похожа на прозрачную колбу или сосуд. Что Какаши видит всё, что его новая версия творит, что он бьётся о стекло, пытается выбраться, кричит Умино, что это не так, что он его по-прежнему всё так же любит, той же нежной и сильной любовью, которую невозможно вытеснить из его сердца. Ирука надеялся, что Какаши знает о происходящем и пытается выбраться, отчаянно, бесконечно, каждую секунду без отдыха или передышки, тратит каждую новую пребывающую каплю чакры на то, чтобы всё исправить, сделать всё правильно.       Но это не так. Скорее всего сейчас Какаши плавал в собственном сознании, как в том самом озере, у которого они так любили сидеть вдвоём или большой компанией. Скорее всего собственное сознание Хатаке было похоже на реку, которая несла его безмятежное тело к обрыву, к порогам, к водопаду, который скинет его в пропасть, из которой уже было не выбраться. Скорее всего Какаши не знал о том, что происходит. И от этого было одновременно и грустно, и как-то спокойно на душе. Он не знал, что творит, и совсем не хотел всего этого говорить, его не в чем было винить. И всё же, что Ирука мог сделать, что они все могли сделать в таком случае? Как достать Хатаке из этого бесконечного потока мысли? Как убедить его вернуться к ним прежним, добрым, чутким человеком, любящим и дорожащим своими родными? Как всё исправить?       Ирука не знал.       Он лишь знал, что должен продолжать пытаться. Он должен напоминать Какаши о том, почему он должен вернуться, к чему и к кому. Он должен вернуться ради любимой пищи, которую он выбросил в помойку. Ради успокаивающего озера и уток в нём, картинку с которыми он, казалось, просто не мог снять. Ради любимых пошлых романов, которые теперь лежали не тронутыми. Ради тошнотворного кресла в их доме, которое Ирука уже давно выбросил бы, если бы не любовь джонина к нему. Ради всех когда-либо открывавшихся окон в Конохе, через которые он неустанно залезал внутрь, будто бы отрицал двери, как другие люди отрицали Бога. Ради всех тех будущих миссий и ужасных отчетов, которыми ему ещё только предстояло вывести из себя Умино. Ради еды, к приготовлению которой у него был несомненный талант, и ради всех тех встреч, на которые он ещё не смог опоздать.       Какаши должен был вернуться ради Наруто, который скоро вернётся в деревню вместе с Джирайей и не найдёт своего сенсея таким, каким несколько лет назад оставил здесь. Ради ученицы, которую довёл до слёз и которую всегда защищал. Ради всех тех соревнований, которые они ещё не успели провести с Гаем. Ради всех партий в Шоги с Асумой и тайком выкуренных сигарет. Ради кулинарных поединков с Куренаи. Ради двойных свиданий с Котетсу и Изумо. Ради громких споров посреди улицы с Генмой.       Какаши должен был вернуться ради Ируки, потому что тот не представлял себе жизни без него.       — Не волнуйся, я выгуливаю нинкенов, чтобы они не заплыли жиром без тебя. Утром мы даже ходим на тренировочные площадки, но меня они всё равно плохо слушаются. Видимо, подход я умею найти только к детям, — ответа не последовало, только громкий фырк, но уже это Умино посчитал хорошим знаком. — Я даже не кормлю их курицей, как ты просил, — вновь молчание, а ведь раньше Хатаке бы точно благодарно улыбнулся в ответ. Неужели ему не было теперь дела даже до своих обожаемых собак? — Хотя это сложно, — задумчиво добавил Ирука, всё же надеясь хоть на какую-то реакцию, пока мыл вазу. — Они так просят именно курицу.       Вновь молчание. Гнетущее, холодное, почти гробовое, будто бы Хатаке самостоятельно медленно надавливал на камень, прижимавший Умино к земле. С каким-то садистским удовольствием. Ирука нервно сглотнул, а потом повернулся на своего возлюбленного, одновременно боясь и желая встретиться глазами, надеясь, что в этот раз там промелькнёт толика интереса, тепла, каких-то старых воспоминаний о том, что они делали вместе, как жили до всего этого кошмара. Но Какаши совершенно пустыми глазами пялился на свои руки, лежавшие на коленях, будто бы вообще не слышал чуунина. Шатен набрал в грудь побольше воздуха и неуверенно произнёс:       — Может, ты разрешил бы мне накормить их курицей один разочек? Они ведь так за тебя беспокоятся. Думаю, им не помешает небольшой праздник.       — Делай, что хочешь, только мозги мне не еби.       Ирука кивнул. Неуверенно, болезненно. Он не знал, чего ожидал, но, видимо, совсем не этого. Он хотел, чтобы всё изменилось, хотел, чтобы Какаши выздоровел, и, наверное, от разговора про собак ничего не изменится. Но отчего же тогда изменится? Что ещё он должен сделать? Что сказать? Если бы Умино только знал, он бы сделал это! Продать свою душу, отдать жизнь, отнести этот чертов свиток врагам? Да что угодно! Внезапно всё, что имело для него значение – исчезло, и Ирука сам боялся того, на что теперь был способен, лишь бы вернуть любовь своей жизни туда, где они когда-то начинали, чтобы не затевать эту нелепую ссору и не отпускать его на миссию, пока они не помирятся.       И о чем вообще была эта ссора? Сейчас Ирука уже и не вспомнит. Кажется, Какаши приревновал к молодому шиноби, который особенно активно распрашивал Ируку о работе в Академии, когда у них было свидание в ресторане. Кажется, Умино злился, что Хатаке взял новую почти месячную миссию, не пробыв дома и недели. Кажется, в какой-то момент они очень далеко ушли от того, с чего начали. Обвиняли во всех грехах, во всех мелочах, видимо, выпускали весь тот гнев, накопившийся внутри, даже не касавшийся их отношений. Какаши злился из-за Саске, из-за Генмы, из-за Цунаде и Джирайи. Ирука злился из-за Академии, из-за Изумо и Котетсу, из-за Анко. Иногда близкий человек становится мишенью, потому что настоящая цель – недостижима. Иногда говоришь близкому человеку те слова, которые не хотел на самом деле.       Так и сам Ирука, потерявшийся в ярости, сказал: «Проваливай, Какаши, и не возвращайся».       И только сейчас он понимал, что это просто бред. Он никогда не хотел, чтобы Хатаке уходил. Наоборот, Умино хотел, чтобы он остался. Но ведь его рот говорил совсем другое, а Какаши не умел читать мысли. Никто не умел, даже клан Яманака. И вот они здесь из-за слов Ируки, и он отчаянно пытается исправить то, что исправить невозможно, только пережить и надеяться, Какаши тоже переживёт это вместе в ним, ведь он может решить, что хочет застрять в этом навсегда.       Ирука вернулся к вазе, которую отчаянно отмывал от предыдущего букета, который притащила Куренаи. Долго молчал, глотая слёзы, вытирая глаза, попадая мылом прямо на роговицу. Умино пытался успокоиться, и дело было даже не в болезненных словах, которыми Какаши кидался так же метко, как кунаями, а в чувстве, что он отчаянно и бесповоротно теряет Хатаке. Теряет навсегда.       — Знаешь, — голос дрогнул, Ируке потребовалась пара минут, чтобы успокоиться и не выдать того, как прямо сейчас мыльная вода мешалась с солёными слезами. — Дети сегодня проходили шаринган. Я подумал, как жаль, что ты не можешь прийти в Академию и провести урок. Ты ведь в последние месяцы развивал мангекё шаринган, ты понимаешь в этом больше моего.       — Ты так и будешь болтать? — Какаши огрызнулся откуда-то из нутра комнаты, Ируке пришлось выключить кран, чтобы что-то услышать. — Если хочешь остаться, то хотя бы помолчи. Твой голос раздражает.       — Я просто пытаюсь держать тебя в курсе событий, пока ты здесь, — Умино вернул цветы в вазу, и направился обратно в комнату, чтобы поставить их на тумбу. Лицо предварительно он умыл водой, чтобы были не так заметны дорожки от слёз.       — Нет, ты пытаешься всё исправить, — в этот раз Какаши даже рассмеялся, а Ирука испуганно застыл на подступах к тумбе, будто бы разучился ходить. Вазу он уже поставил, но она как-то тревожно качалась из стороны в сторону, будто бы предупреждала о скорой трагедии. — Что ты так выпучил на меня свои глаза?! Сам же сказал проваливать из твоей жизни, вот я и воспользовался возможностью! Слава Ками, я думал, уже не вынесу очередную твою историю про мелких ушлёпков, — Какаши вновь рассмеялся, чуунин попытался сглотнуть ком в горле, но в этот раз было больно, от чего слеза сама сорвалась с ресниц.       — Это не так, — только и выдавил из себя Умино, отводя глаза в сторону.       — Именно так! Я уже давно хотел от тебя свалить, но ты ведь прилип ко мне, как пиявка! — Сердце больно кольнуло, Ирука беспомощно зажмурился, а Какаши продолжал. — Ты бы знал, как меня раздражало то, что ты не умеешь готовить, это же, – сука, – элементарно! И как меня раздражали твои рассказы про детей, будто ты педофил какой-то! И твой тупой хвостик, который тебе совсем не идёт, и уродливый шрам на носу! Да, да, я врал, когда говорил, что он мне нравится! Ты заплыл жиром в последние месяцы… и, – о, боже, – то, как ты постоянно на всех орёшь в зале миссий, будто умалишенный или ПМС-ная девка! Что с тобой не так?!       — Какаши так никогда бы не сказал, — Ирука повторял это как мантру, но глаз разжать не мог, только ещё больше отвернулся от собеседника, встав к нему спиной.       — Умино, пойми ты это уже наконец, я и есть Какаши, и я тебя не люблю.       Ирука больше не мог это терпеть. Тяжело выдохнул, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам, облокотился о подоконник руками и вцепился пальцами так сильно, что тот вот-вот мог треснуть. Ему нужна была опора, нужно было что-то настоящее, что могло бы удержать его на ногах, когда земля под ногами разверзлась и грозилась утащить его прямо в ад из боли и страданий. А, может, его жизнь уже давно превратилась в него, и Умино просто игнорировал этот факт всё это время?       Ирука знал, понимал, что это говорил не Какаши, что тот никогда бы не сказал ничего подобного, но почему-то было больно и терпеть это больше не было ни сил, ни желания. Всю эту неделю он не плакал, пичкал себя банальностями, обещая, что всё наладится, что всё будет хорошо. Он говорил сам себе всё то же, что ему говорили друзья, и даже не столько верил этим словам, сколько убеждал себя. Он не проронил ни одной слезинки ни в тот вечер, ни в один из тех дней, что провёл рядом с Какаши, который не скупился на слова, бил жестоко, попадая ровно в те места, которых избегал, когда они ссорились все эти годы. Знал лучше других Ируку и его боли, никогда в них не лез без разрешения, не позволял и другим задевать тонкие струны души Умино, сражался за него, как никогда не сражался ни за кого. А теперь уверенно раз за разом бил именно туда, где у Ируки уже когда-то были наложены швы, где что-то уже когда-то давно поломалось и жило сейчас, отдаваясь болью в каждом шаге, в каждом вдохе, в каждом взгляде и звуке.       Раньше Какаши берёг Ируку, как свою самую дорогую сердцу вещь, как самую истинную драгоценность, а сейчас выкидывал из своей жизни без жалости и сострадания. Раньше Какаши смотрел на Умино с любовью, нежностью, теплом, теперь в его взгляде были лишь ненависть и презрение. Раньше Какаши всегда заботился об Ируке, всегда боролся за него, будто бы знал, что это та битва, в которой им однажды суждено победить. Только теперь Умино не чувствовал себя так, он чувствовал только, что постоянно проигрывает, отчаянно бултыхается в зыбучих песках, которые всё больше его затягивают, пытается плавать в солёной воде моря, но он не знает как, ведь никто его этому не учил. Он чувствовал, что падает, и падает, и падает с высокого обрыва, веток вокруг нет, нет ничего, за что можно бы зацепиться, чакра не поможет и летать он не умеет. А ещё он чувствовал, будто бы его заживо закапывали, а он кричал, бился о стенки гроба, пытался снять крышку и не мог, воздух медленно заканчивался, свет исчезал, становилось невыносимо душно и тесно, скоро стены раздавят его, и он не знает, что делать.       Никто не учит тебя, что делать, когда хороший человек делает тебе больно.       Никто не учит тебя, что делать, когда мир вокруг рушится на части.       Но Ирука не мог сдаться, потому что один желто-головый мальчик научил его всегда верить в мечту и стремиться к ней, несмотря ни на что.       Ирука не мог сдаться, потому что сдаться означает бросить Какаши одного, отказаться от его любви, от всего того, что Хатаке уже сделал для них. Сдаться означает предать, и дело даже не в том, что Умино не готов никого предать. Он не готов предать именно Какаши, он не готов его бросить, оставить, отказаться от своей и его любви, будто бы это ничего не значит, будто бы Какаши никогда для него ничего не значил.       Ирука утёр слёзы, тяжело вздохнул и повернулся к кровати, уже собираясь было что-то сказать, но не увидел никого. Кушетка была пуста, наручники, что сдерживали мужчину, валялись на белоснежной простыне. Какаши нигде не было видно.       Прежде, чем Умино успел что-то сообразить, в его правую щеку прилетел кулак. Ирука отлетел на пару метров, от падения его удержала только небольшая тумба рядом с кроватью, в которую он вцепился пальцами, боясь вновь упасть. Ваза с цветами пошатнулась, упала на бок, и вода разлилась по мебели, капая на пол. Пепельница была задета большой ладонью и тут же отправилась на землю за водой, разбиваясь, разбрасывая окурки и пепел по всей поверхности почти идеально чистого пола. Фигурка от Шоги закатилась под кровать, стакан с водой тоже полетел на пол, диагноз доктора покрылся водой, чернила перемешались, пачкая смуглую кожу учителя.       Ирука приложил другую ладонь к губе, чувствуя, как кожа пульсирует, а по подбородку стекает тонкая струйка крови. Шоколадные глаза поднялись наверх, Какаши стоял в паре метров, тряся рукой так, будто удар оказался неудачным. Он выглядел довольным.       Ну конечно, неужели они думали, что Великого Копирующего Ниндзя удержат самые банальные и слабые наручники? Как глупо! Удивительно только, что он не сделал этого раньше. Ирука чертыхнулся, отчаянно ища спасения в стенах палаты.       — Ма-а, давно мечтал это сделать!       Какаши снова прыгнул на Умино, тот попытался неуклюже перепрыгнуть кровать, но джонин вовремя схватил его за ногу, повалил прямо на простыни и, перевернув на спину, склонился над ним. Хатаке подарил Ируке сначала один удар в лицо, потом второй, потом третий, пару раз врезал по животу. Чуунин отчаянно пытался найти что-то, чем можно было бы отвлечь внимание седоволосого, но ничего на ум не приходило. Он не мог бить Какаши, просто не мог, но придумать что-то надо было, иначе его самого убьют. Пока Умино думал, терпя ужасные побои, отчаянно пытаясь собрать остатки разума воедино, чтобы что-то придумать, Хатаке заметил тот самый кунай, который команда Гая принесла ему в подарок, и уверенно взялся за ручку.       Времени думать больше не было.       Ирука ухватился за край того самого плаката, что Гай создал при поддержке всей деревни, и резко дёрнул вниз, надеясь, что всё пойдёт так, как он задумал. Бумага была огромной, повалилась прямо на обоих мужчин, и, пока Какаши разбирался, что произошло, чуунину удалось улизнуть. Он уже было побежал к окну, но Хатаке преградил ему путь. Тогда Ирука побежал дальше, поставив стул для посетителей между собой и обезумевшим возлюбленным, но Какаши схватил предмет мебели и легко откинул его в сторону. Умино не оставалось ничего, кроме как бежать в саму больницу и надеяться, что прямо сейчас Цунаде находилась недалеко, ведь только у неё был хоть какой-то шанс победить Великого Ниндзя 1000 техник.       Но и это не сработало.       Какаши быстро нагнал Умино, прижал его к стенке и приставил кунай прямо к горлу, давя так сильно, что новая струйка крови потекла прямо по не зажившей ещё с прошлого раза царапине. Ирука не кашлял, но дышал тяжело, видел плохо, потому что кровь с разбитой брови падала прямо на ресницы, застилая обзор. Хатаке он видел плохо, только парочку глаз, в которых не было ничего, кроме жажды крови, жажды убийства, жажды мести и боли человека, стоявшего перед ним. Умино тяжело дышал и даже не заметил, как слёзы начали катиться по его щекам.       Когда это началось? Прямо сейчас от понимания, что он умрёт? Пару минут назад, на кровати, когда его тело покрывалось синяками от ударов любимого человека? Или от страха, когда наручники больше не держали никого? А, может, слёзы не прекращались с самого того момента, как Какаши сказал «не люблю»? Кто знает.       Руки, что раньше так крепко обнимали Умино, так ласково гладили, так нежно касались, теперь держали кунай у горла чуунина. Губы, что раньше неустанно целовали, произносили имя учителя с нежностью и любовью, улыбались только ему, теперь изогнулись в злой, кровожадной усмешке прямо под маской. Глаза, что раньше смеялись вместе с Ирукой, которые не могли выпустить его из виду, наблюдали, подмечали, поддерживали, теперь терпеть его не могли. Тело, что раньше не могло оторваться от чуунина, которое желало его во всех смыслах, заботилось и оберегало, было единственной опасностью в этой комнате теперь.       Какаши, что раньше так нежно любил Ируку, теперь его ненавидел.       Может, Умино зациклился на этом "раньше"? Может, ему стоило послушаться Хатаке, когда тот говорил уйти? Наверное, всё, что было раньше, теперь не имело никакого значения. Время шло, Ирука не мог вечно подвергать себя опасности, не мог заставлять Хатаке жить так, как тот не хотел. Он не мог заставить его вернуться в свой мир, если этот мир причинял мужчине боль, и, если тот предпочитал закончить всё это, может, Ируке не стоило жить одним «раньше». Наверное, ему стоило забыть, забить, бросить и жить дальше, но он не мог, потому что даже сейчас, смотря в лицо, которое его желало убить, Ирука отчаянно любил его.       — Ка… — чуунин закашлялся, джонин зарычал, но шатен сделал усилие, чтобы продолжить. — Какаши…       — Заткнись!       — Прости меня…       — Замолчи! — Хатаке нажал на горло сильнее, и Умино почувствовал, как новый поток крови защекотал его шею, пачкая одежду бардовыми каплями. Очень неожиданно, но слёзы хлынули и из глаз Копирующего, но его взгляд оставался таким же ненавистным. Он будто бы и не заметил, что по его щекам текли солёные капли.       — Я сделал тебе больно…       — Прекрати! — Удар прилетел прямо в колено, кажется, там что-то хрустнуло, и, если бы не кунай у горла и сильная хватка Хатаке, Ирука рухнул бы на пол.       — И я сделал больно себе. Я не хочу, чтобы ты уходил, и я не хочу уходить сам.       — Хватит! — Снова удар в живот, и, если бы не большое количество побоев, если бы не судьба, с которой Ирука успел смириться и монолог, который он уже начал, он бы воспользовался ослабевшей хваткой и сбежал. Но не сегодня, уже не сейчас.       — Я так люблю тебя… — кунай на горле стал ещё ближе, Ирука стал задыхаться, но последние толики воздуха он использовал на пару слов, еле слышных в тишине ночи: — Вернись ко мне…       Умино зажмурился, уже готовый встретиться со смертью, смирившийся с чем-то, что до селе ему удавалось искусно избегать. Но вместо распоротого горла, вместо боли по всему тела и света в конце туннеля, чуунин почувствовал, как тело Хатаке отстранилось от его собственного, и мужчина с морским именем полетел на пол, словно мешок.       Ирука хотел открыть глаза, хотел посмотреть, что именно произошло, но боль охватила всё его тело сразу. Он закашлялся и долго, очень долго хватал ртом воздух, будто бы только что вылез из-под толщи воды, из гроба, в который его с таким усердием загонял джонин. Стало очевидно, что одна из ног сломана, что царапина на горле была глубже прежней, и ему, скорее всего, придётся носить бинты несколько дней (не говоря уже о гипсе на ноге). Стало очевидно, что лицо его разбито и изуродовано, что он почти не мог улыбаться из-за разбитой губы и хмуриться из-за такой же разбитой брови. Что, возможно, одно из его рёбер также сломано, потому что вдыхать воздух полной грудью было больно, и в ушах отчаянно звенело, то ли от нервов и страха, то ли Хатаке умело и предусмотрительно оглушил его ранее, а Умино этого даже не заметил.       Ирука неуверенно сел, хватаясь за горло, и попытался открыть глаза, застланные настоящей пеленой из слёз и не совсем реальной дымкой, которая делала весь мир вокруг чуть-чуть серым, смазанным, нечетким. В паре метро от него сидел Какаши, схватившись за голову, что-то неуверенно мыча, почти болезненно завывая. Умино испугался, что джонину больно, уже порывался обнять его, понестись сквозь всю больницу со сломанной ногой в комнату с медикаментами, чтобы как-то усмирить страдания возлюбленного, но тут же осознал, что Хатаке не страдает от мигреней – он не понимает, что происходит. Схватился за свои волосы в панике, усердно пытаясь восстановить ленту событий.       А, может, Ируке это только показалось.       Учитель неуверенно сглотнул, протягивая руку к возлюбленному.       — Каши? — Голос его был испуганным, он дрожал, всё ещё хватая воздух так, будто бы тот вот-вот должен был закончиться. Всё тело Ируки тряслось: от паники, страха, боли, нервов и холода, но больше всего – от надежды, что замерцала вдалеке, когда Какаши отпустил его, отбросил кунай на несколько длинных метров, упал на пол в непонимании и страхе.       Хатаке дёрнулся, будто бы только сейчас осознал, что вместе с ним в комнате был кто-то ещё, но лицо его тут же просияло, когда он понял, напротив сидит никто иной, как его Ирука. И тут же тот свет, те искры, такие знакомые и родные, что появились на его лице секундой ранее, сменились беспокойством.       — Ирука? Что с тобой? Кто это с тобой сделал? — Умино не ответил – растерялся, запаниковал. Только укусил губу в ответ, думая, что ответить, но Какаши отлично его знал, чтобы понимать, о чем это говорит. — Это был… я?       Его воспоминания были ещё смутными, сознание не могло найти в памяти крупицы происходившего, пока Хатаке находился под действием гендзюцу, но, очевидно, моменты один за другим всплывали в воспоминаниях, походя на дымку, на запах, на слова и звуки, которые когда-то имели большое значение, а теперь затерялись в гуще других, более важных событий жизни. Придёт время, пройдёт много часов, может, даже дней, и Какаши вспомнит, осознает, что натворил. Скорее всего, это сделает ему больно, останется шрамом на всю жизнь, и сколько Умино не будет ему твердить, что это был не он, Хатаке всё равно будет винить себя.       Но это будет потом, а сейчас Ируку интересовало совсем другое.       — Ты… — голос дрогнул, видимо, вспоминая каждой клеточкой тела ответ, который Какаши дал на этот вопрос пару минут назад, которые теперь, тем не менее, казались такими далёкими, будто произошедшими годы назад, будто выглядывали сейчас из-за гор, прячась в моментах куда более важных. — Ты всё ещё любишь меня?       Какаши презрительно фыркнул.       — Ну конечно. Что за вопросы? Больше жизни!       Ируке не требовалось большего.       В одну секунду он забыл про боль по всему телу, про сломанные ногу и ребра, про разбитое лицо и холод, что охватил его тело. Умино преодолел расстояние между ними буквально прыжком, уселся на полу рядом с Хатаке и крепко-крепко его обнял, обвивая руки вокруг шеи, выпуская слёзы наружу, хотя знал – Какаши ненавидел, когда Ирука плакал. В эти моменты он был готов разорвать на части любого, кто заставил скатиться хоть одну каплю со смуглых щек, но не сейчас.       Джонин чуть-чуть растерялся, но потом обвил свои руки вокруг торса Умино и тоже уткнулся носом в ключицу, так знакомо пахнущую морем и лесом. Он не знал, почему чуунин плакал, но смутно понимал, прошло очень много времени, слишком много времени, когда он не обнимал, не целовал, не говорил правильных слов своему Ируке. Слишком много времени они потеряли, слишком много времени они не были вместе, одним целым, и это ощущалось странно, потому что с самого того момента, как Умино накричал на него в зале миссий, с того момента, как Какаши уверенно и без сожалений провалился в глубокое чувство любви к этому учителю, они были одним целым, они были вместе, они шли в комплекте.       Какаши был частью Ируки.       Ирука был частью Какаши.       И эту связь невозможно было разорвать. Ни глупой ссорой в ночи. Ни разницей в доходе и статусе. Ни осуждением друзей и семьи. Ни каким-то там запрещённым дзюцу. Потому что что бы ни случилось, Какаши всегда найдёт путь к Ируке, а Ирука никогда не бросит Какаши, никогда не сдастся.       — Ну всё, хватит.       Хатаке похлопал Умино по спине, хотя отстранился тоже не охотно. Чуунин вытер щеки и ещё долго смотрел на Какаши так, будто бы не видел его сто лет, но он улыбался так счастливо, как вряд ли кто-то когда-нибудь сможет. А потом, совершенно неожиданно, Ирука прильнул губами к Хатаке, целуя его жадно, много, сильно, словно боялся, что прямо сейчас мужчина мог раствориться в облаке дыма, исчезнуть. И Какаши нравился этот поцелуй, он любил и хранил в сердце каждое прикосновение карамельных губ к своим солёным, но сейчас он гораздо больше волновался за своего возлюбленного, пусть внизу живота и появилось приятное потягивание.       — Прекрати меня соблазнять! — Какаши отстранился, чуть посмеиваясь, но рук Умино с себя не убрал, только переплёл большие пальцы со своими костлявыми. — Мы сидим прямо на холодном полу, и тебе нужно к доктору.       — Ну, это не сложно, мы ведь в больнице.       — Мы в больнице?! — Какаши заозирался по сторонам, видимо, в панике даже не понял, где находится, а Ирука приглушенно рассмеялся. — Что здесь вообще произошло?       — Это долгая история.       Ирука неуверенно поднялся с пола и протянул руку Какаши, собираясь утащить его на кровать. Сегодняшнюю ночь он проведёт в объятиях любимого человека, чего не делал уже очень давно. И как-то внезапно даже многочисленные раны на теле не имели никакого значения, если рядом с ним вновь будет он.