Панегирик

Эндрю стоял под фонарями, которые он оставил много лет назад. Он знал, что здесь люди, которые смотрят на него и ждут, когда он заговорит: семья Нила, его семья, на поле экси, и кто знает, сколько болельщиков на трибунах или по всему миру смотрят на него через свои компьютеры. Всё, о чём он может думать это то, как разозлился бы Нил, если бы увидел, как стадион используют подобным образом, рискуя испортить стульями полированный пол. Он поправил очки и опустил микрофон, потому что, конечно же, он должен был пойти за грёбаным Бойдом. Часть его не хотела делать этого, но тогда он никогда бы не простил себе. Он отплатит Нилу, чего бы это ни стоило. Все, кто был важен, были там. Все, кроме Ваймака и Би, которые предшествовали Нилу в этом путешествии много лет назад. Рене поймала его взгляд, безмятежно улыбаясь сквозь слёзы. Он не знал, какие картинки появляются на экране над его головой. Дэн и Эллисон выбирали их, часами просматривая, пытаясь отобразить целую жизнь в нескольких сотнях кадрах. — Нил Джостен был идиотом, — начал он и увидел, как на дюжинах лиц перед ним заиграли ласковые улыбки. — И он был великолепен. Его воспитывали лжецом, но он говорил суровую правду. Его первым инстинктом было всегда бежать, но он стоял на своём за любого, кто был ему дорог. Его учили не любить, но он любил больше всех, кого я когда-либо встречал. И хотя первые двадцать лет своей жизни он старался быть невидимым, последние сорок он никогда не затыкался. Короче говоря, он был головоломкой. В этот момент Эндрю не был уверен, благословляет он или проклинает свою безупречную память. Каждое мгновение было здесь. Темноволосый и темноглазый Нил убегает, а потом обвиняет его в том, что он не принимает лекарства. Заворачивает его в окровавленную простыню. Весь в бинтах, слои свежих ран поверх старых шрамов. Сияющий, как солнце, после того, как забил невозможный гол. Плюхается в кресло за кухонным столом, всё ещё отвратительный и потный после пробежки. Баюкает первую дочь Аарона в покрытых шрамами руках. Стонет под ним. Заваленный детьми Мэтта и Дэн. Моет посуду на кухне с одной из кошек на плече. Читает «Зелёные яйца с ветчиной» на французском первому ребенку, которого они взяли, потому что Сэм сказал, что звук этого мягкого языка прогоняет его кошмары. Они вдвоём валяются на диване, бессмысленно хохоча, пока Нил строит планы, как выпотрошить какого-то придурка в Интернете. Ощущение того, как его измождённое тело содрогается, когда он испускает последние вздохи. Затем внезапная и вечная тяжесть на руках Эндрю, в его сердце, когда Нил покинул своё тело, оставив его позади. — Мир впервые узнал о Ниле благодаря экси. Хотя я точно знаю, что он был необычайно горд этим, — раздался мягкий смех остальных, — это был только поверхностный слой его. Это была первая часть его личности, за которую он цеплялся, которая давала ему опору, чтобы стать тем, кем он был на самом деле. — В глубине души Нил был защитником. Всё началось с малого — он яростно защищал своего товарища по команде на национальном телевидении, хотя вся логика требовала, чтобы он прятался. В тот первый год он, так или иначе, сражался за всех нас и никогда не останавливался. Он использовал себя, как одного из лучших спортсменов в мире, чтобы говорить снова и снова. А это значит, как я знаю из достоверных источников, глава отдела по связям с общественностью одной из его команд разрыдался, когда узнал, что Нил подписал с ними контракт. Упомянутый глава пиара сидел в самом конце толпы, лысеющий и сутулый. Он смеялся вместе со всеми. Нил, конечно, покорил его. В конце концов он покорил почти всех. — Умников никто не любит, — сказал он много лет назад. — Кроме тебя, — ответил Нил. Нил всегда видел его насквозь. Интересно, что сейчас увидит Нил? Что он сделает с пустой оболочкой, оставшейся теперь, когда сердце Эндрю ушло? Если бы он понял, что Эндрю просто ждёт, словно последний осенний листок, когда придёт сильный ветер и унесёт его вслед. — Я не думаю, что у нас достаточно времени, чтобы обдумать всё, что он отстаивал, но я знаю, что в этом мире есть так много людей, которые получили от него поддержку. От квир спортсменов, которые последовали его примеру, до детей и кошек, которым мы дали убежище. До его довольно резкого обвинения в гендерном разрыве в оплате труда и печально известной войне в Твиттере, которую он вёл с неким бывшим Президентом, который останется безымянным. Внезапно агония нахлынула снова, сжимая его горло, душа. Ему нужно было снова почувствовать эти шрамы под пальцами, провести руками по седеющим каштановым волосам, которые не поредели, как его собственные, танцевать, невидимыми никем, кроме их кошек в саду, который Нил настоял развивать во время своей отставки. Вернуться на год назад, до того, как они впервые заметили, что он выглядит немного более болезненно, до того, как они сидели в кабинете врача с огромным окном, и сплетённые пальцы крепко сжимались, а слова «рак поджелудочной железы» эхом отдавались вокруг них. Он хотел стереть память о Ниле, проснувшемся на больничной койке с осознанием того, что операция провалилась, и Нил, пожав плечами, сказал: «Я должен был знать, что нож никогда не спасёт мне жизнь». Но он не мог вернуться, никто из них не мог. Он посмотрел на дюжину молодых мужчин и женщин, наблюдавших за ним с заплаканными лицами, на тех, кто вырос с Нилом в качестве восходящей звезды, за которой они все следовали в темноте, и откашлялся. — Нил, казалось, заботился обо всём, и это заставляло большинство людей удивляться, как он оказался рядом с кем-то, кто не заботился ни о чём, — Кевин бросил на него знакомый взгляд, сидя рядом с семьёй Ники. — Я утверждаю, что обеспечил необходимый баланс, чтобы мир не рухнул. Поверьте мне, Интернет никогда не смог бы справиться с Нилом в социальных сетях, если бы не моё сдерживающее влияние. Громкое «ха!» донеслось от кого-то из зрителей, и его губы дёрнулись в ответ. Его друзья хорошо знали, сколько (или как мало) сдержанности он когда-либо проявлял, ведь он больше подстрекал, чем сдерживал. — Но, по правде говоря, я понятия не имею, как это произошло. Я не знаю, почему человек, который был так изрезан ножами, выбрал кого-то, кто владел ими. Я не знаю, как он мог видеть сквозь каждую маску, когда сам носил так много. Всё, что я знаю это то, что прошёл сорок один год, три месяца и шесть дней между тем, как я поцеловал его в первый и в последний раз. И этого было недостаточно. Он отошёл немного и посмотрел в потолок. Даже он не был уверен, пытается ли он увидеть фотографии, которые всплывали на экране, или небо над головой сквозь крышу. — Спасибо, — пробормотал он, не заботясь о том, уловил ли микрофон его слова, и была ли тишина, которая прокатилась по стадиону, результатом этого. — Ты был великолепен.