Chosen

— Прости. Я — полнейший идиот. Усталый шёпот сочится из уст, после каждого вдоха-выдоха, а исходящая от него горечь кристаллизуется в скулах, застывая туманом в расширившихся зрачках, пока его взгляд затягивает черной дырой — из такой нет возврата, даже свет не вернется назад, точно падая вниз. Одно короткое слово, пытаясь перебороть внутри себя полыхающую гордыню, разъедающую в нем прорезью, с трудом вообще выдавливает через распухшее горло, как-то по-своему беспомощно и ломко, через призму огромной вины, что сам себе кажется жалким. Прикрывает глаза, когда Виктория останавливается вместе с ним на месте и смотрит на него с надеждой, через которую сквозят понимание и грусть. — Просто я не мог позволить ему так обращаться с тобой. Это неправильно и грубо, более чем уверен, что ты не заслуживаешь такого по отношению к себе, возможно я и не прав. Всё очень сложно даже для меня. Дамиано толкает руки в карманы, быстро тараторя, в то время как Виктория честно пытается выдавить выделанную, как резьба по дереву, насмешку, пронизанную ростками уныния, — глубже, взвинчиваясь ими прямо под кожу. Распрямляет спину и плечи, глядит ему прямо в лицо сквозь мутную пленку не пролившихся слез. Но одна всё-таки предательски одиноко срывается с мокрых ресниц и скользит по щеке. Быстро смахивает мимолетным движением. Вик качает коротко головой и прижимает к его щеке руку, заправляя выбившуюся прядку волос, громко выдыхает, когда она опускается на затылок. Дарит покой, убаюкивает, будто забирает тревогу и сглаживает обиду, стоящую комом в глотке. — Ты помог мне сделать то, на что я бы сама никогда не решилась. Я не виню тебя, наоборот благодарна. За меня никто никогда не вступался. Твердит ему упрямо, пытается поверить, что это всё происходит на самом деле, а под ребрами стонет, ломит, болит. Осекается, когда Дамиано смотрит на неё сверху вниз с нескрываемым сожалением и потупленным взором усталых краснючих глаз. Ему не больно, но кошки скребут где-то в душе, царапаясь. Дамиано и боль — понятия из разных систем координат, одинаково несовместимые и полярные. Дамиано — это усмешка. Дамиано — это вечный поиск выгоды и чистое презрение. Тогда что должно было измениться сейчас? И почему с такой скоростью проходит разрушающий ураган проходит изнутри, вытесняя все положительные эмоции, оставляя лишь какие-то колкие ошмётки. Так тихо, что кровь пульсирует в венах, колотится в висках, оглушая. Для неё это непросто, закрывать глаза и каждый раз вспоминать те дни, пропитанные ужасом и ожиданием подступающей смерти родной матери. Все, что случилось тогда и после — лишь попытка доказать самой себе, что жизнь — еще здесь, ещё теплится, не сдастся так просто. Раскидывает руки, будто собирается взлететь или обнять черное полотно неба, в которое этой ночью хочется просто упасть, окунуться с головой, позволив вязкой тьме окутать тело, будто коконом. — Я хочу сбежать с тобой. Далеко, чтобы нас никто никогда не нашёл. Вырывается само по себе, даже язык прикусить не успевает, как вспыхнувший порох, но тут же затихает, когда Дамиано просто кивает и шепчет одними губами раздосадовано, постепенно переходя в крик, убирая её руки от себя с особой пренебрежительностью. Чувство, будто он стал треснутым изнутри, как кувшин из которого вода вылилась на жаркий песок, испаряясь. — Мы глупые и по совместительству несовершеннолетние Вик. Куда мы денемся? Помаемся как две бездомные души и вернёмся к тому же фатальному исходу, к моей амебной матери и твоему отцу долбаебу, который её в скором времени оплодотворит. Делаю во всяком случае такую ставку. Если повезёт — расстанутся раньше и мы этот кромешный пиздец не застанем. Рыскает в карманах, доставая помятую пачку Marlboro, щелчком выбивая сигарету, и прикуривая, заполняет легкие дымом и горечью. Так, что горло дерет и щиплет язык. Глаза заплыли так сильно, что совершенно не видят, и горло распухло окончательно. На шее будто — пунцовый вздувшийся шрам от лески, что сдирает кожу вместе с мясом, перекрывая подачу кислорода. В его обреченном мире — любовь была мифом сумасшедших людей. Любовь это то, о чем он не смел и мечтать. Но где-то глубоко внутри себя он осознавал, что невозможно не влюбляться так отчаянно в неё, когда Виктория Де Анджелис стоит так близко, когда ее длинные ресницы щекочут щеку, когда только жалкий дюйм разделяет их губы, и можно почувствовать вкус ее помады и запах духов, сводящих его постепенно с ума. Черт бы ее побрал. Скажи своим красивым глазам, чтоб перестали играть с моим сердцем. *** — Томас! Когда дверь приоткрывается, выпуская долговязую фигуру, она даже не оборачивается. На ступенях её ждёт Томас Раджи в ярко-белых, таких непривычных для него одеждах и розовых тапочках прямо у порога, распахнув руки для объятий. Виктория расцветает в улыбке, бросаясь на ватных ногах ему на шею, тянется и сгребает золотистые кудряшки в горсть, опрокидывая на себя. Губы к губам. Дамиано отчего-то беззвучно чертыхается, и меж бровей залегает тонкая складочка. Шутливо пихает его в плечо, касаясь губами щеки, воркует что-то тихонько ему на ушко, словно секрет какой-то. Длинные худые руки обвивают тонкое тело, он зарывается носом в блондинистые волосы на затылке Вик и невесомо целует. Сталкивается тёплым, как летнее небо, прогретое солнечными лучами взглядом с Давидом и сдержано кивает, успевая обсмотреть его с ног до головы. Ахуеть теперь. Ненароком пролетает в голове у Давида, точно снаряд от снайперки по пролетевшему полю. Что-то в области грудной клетки как-то стискивает неприятно покалывая и расходится по всему телу. Стоит поджав губы ещё пару секунд, точно третий лишний. — Я вам не мешаю? Целуетесь, обнимаетесь, мне даже стыдно немного. Осекается в ту же секунду, словно сболтнул чего лишнего. Начинает быстро-быстро тараторить, словно оправдывается. «Удачно» пытается сменить тему ненужного разговора. Виктория оборачивается молниеносно. И тут же становится мягче её лицо, будто озаряется внутренним светом. Блондинка отстраняется от Томаса, больше не скрываясь и не подавляя звуки, угарают в голосину, едва не сгибаясь пополам от вида глупого, растекшегося непонимающе в лице Давида. От этой напыщенной наглости и издевательским хохотом — Дамиано тошнит и он, хлопнув Томаса по плечу, скривившись в лице, проходит через него в дверной проём. Он совсем не желает смотреть, как Раджи воркует с златокудрой Вик, заливисто смеясь. Слышит какие-то отдельные обрывки фраз, сопровождающиеся очередными подколами в его сторону. Входит и сразу же скидывает надоевшие кроссовки, шлепая босыми ногами по холодному паркету, распахивает холодильник и несколько секунд колеблется, выбирая между пакетом с соком и банкой пива. Ударная доза алкоголя в крови поможет раствориться в происходящем дерьме, может даже вырубиться и уснуть, не думая ежесекундно о девушке. Какого хуя вообще? Пальцы все еще помнят, какая гладкая у него кожа, помнят, что волосы немного жесткие, помнят чувствительную точку возле шеи на этом совершенном теле. Глотает холодную жидкость и закрывает холодильник, слизывая с губ оранжевые капли. Мир же на ней блять не сомкнулся.