Chosen

— С чего ты мог решить, что у нас с Итаном что-то было? Я знаю его пару часов! Врать она так и не научилась. Впрочем, как и скрывать свои чувства. Виктория таращит глаза, причмокивает глупо и глухо даже, пытается спрятаться за словами, выдающими из уст горечью, спрятать сжимающую горло тревогу. Все, что угодно, лишь бы подавить, затоптать эту тень, что незримо легла между ними. Как невидимая глазу преграда. Кажется, протяни к нему ладонь, и она упрется в твердый прозрачный барьер, а Дамиано и головы не повернет, лишь сморщится от отвращения. Давид усиленно делающий вид около минут тридцати, что безумно увлечен поеданием вчерашней пасты, которую больше размазал по своей тарелке, тяжело вздохнул, откладывая вилку в сторону. — Меня ты тоже знала относительно недолго, когда поторопилась броситься в постель, если я конечно ничего не путаю. — Так вот какого ты обо мне мнения? Замолк внезапно, понимая, наверное, что чуть не сорвался. Продолжил уже спокойно и ровно. Холодно. В отчаянном шепоте дрожат едва сдерживаемые слезы, и Вик чуть не падает, спотыкаясь, вскакивает с места. Зарывается в блондинистые прядки волос пальцами, тянет, пытаясь перенять хоть толику боли. Что-то грохочет у неё в голове, перед глазами плывет нещадно и думает как-то отстранено: он никогда не говорил так с ней. Никогда в его голосе, фразах, словах, не было столько отчаяния и болтыхающего у берегов безразличия, затягивающего в омут с головой. — Или ты думаешь я бы не заметил следы твоей помады на его щеке и губах? За кого ты меня держишь, Виктория? Или быть может, что я не увижу его наглую ухмылку и твое бестактное растерянное поведение? Он хрипло выдыхает и опять пытается отвернуться, будто не осталось сил смотреть на ту, которую называл своей девушкой. И снова — ни слова в ответ, только рассеянный расфокусированный взгляд. Кажется, он честно попытался сосредоточиться, вспомнить, что она все еще здесь и все же ждет ответа на какой-то вопрос, который тот и не слышал-то даже. — Всё конечно. Каждое его слово как пощечина, злая насмешка разлетается по помещению. И что-то так сильно жжет под веками, а перед глазами темнеет. Далекая, нереальная фраза, как из-под воды, как с того света. Уныло кивнул, и черная прядь соскользнула на лоб. Виктория отчего-то вдруг вспомнила, как ночью она пропускала эти волосы сквозь пальцы, как прижималась губами ко лбу, как целовала эти губы. В их идеальном мире любви разрослась трещина под названием Итан, расколов на части. Будто подменили миры. В этом, совершенно другом и более злым, он отвечает ей с непривычным холодным высокомерием, не в силах, однако, скрыть ломающую голос боль. И она знает — если заглянет глубже, увидит опущенные плечи и карие глаза, вглядывающиеся в её голубые с безмолвной надеждой, почти умоляющие. Недоумение, обида, тревога смешиваются в что-то странное, что заполняет изнутри, путает мысли. Снова короткое молчанье, разбавляемое лишь тиканьем часов, Дамиано раздраженно дернет плечом, когда Де Анджелис попытается все же коснуться, ободряюще сжать. Сердце быстро-быстро колотится вдруг о ребра, кажется, пуская по ним тонкую паутинку трещинок. — После всего ты так поступишь со мной? — Виктория, когда люди расстаются это совершенно нормально. Теперь ты можешь официально ебаться с кем хочешь, а я не скажу и слова. Разве это не замечательно? Правда нотки желания разъебать ему лицо у меня всё же присутствуют. Раздвинула ноги перед почти первым встречным. Бывает. Жаль, что он не остался на чуть подольше. Выплевывает ядовито, даже не поворачивается, упорно сверлит взглядом стенку, моргая подолгу, в надежде иссушить застывшие у уголков глаз слёзы, колючие, как застывшие на ветру сосульки из слез. В то время как у Виктории в горле щекочет, и будто лопаются стягивавшие плечи проржавевшие цепи. — Напомнил мне моего же отца, как удивительно. Я не хочу больше перед тобой оправдываться, и тем более я не хочу тебя видеть. Уходи. — Не смей меня сравнивать с ним. Вздрогнула, мазнула странно-больным взглядом по испачканному столу, зависнув на пару мгновений, будто взглядом там зацепилась за что-то. А затем вздохнула и опустила голову, чуть ссутулив плечи. Глаза голубые, прозрачные, и кажется, что там, в глубине расходится туман, как утром над рекой в лучах первых солнечных лучей. Грохот рухнувшейся на плитку посуды заглушил ее слова. Впрочем, парень и без того, казалось, не слушал, с каким-то немым отчаянием, переходящим в ужас. И кубарем скатился со стула, ринулся мимо затихшей Виктории, под удивленным взглядом, даже не замечая, он так вдруг заторопился, брезгливо поджал губы, разглядывая её в отражении зеркала за спиной, собирая какие-то остатки вещей. В голове пусто — ни единой звенящей мысли не бьется. И под ребрами пусто. Будто вынули все органы. Всё еще колко, с обидой, отдающей горькими травами и соленым ветром. Но плечи уже не так сутулятся, и льдинки тают там, у зрачков, кожу будто лоскутами снимают подточенным остро лезвием. — Хорошо. Я уйду. Глаза карие и цепкие. Смотрит внимательно, оборачиваясь вновь к ней лицом: въедливо, жестко. Ухмыляется криво. Так, что Вик нестерпимо хочется съездить по его чересчур аристократичному лицу массивным ботинком, ломая этот неидеально идеальный нос, оставляя на острых скулах рваные раны. Цокает языком в ответ укоризненно, смаргивая спрятавшуюся где-то под густыми ресницами боль. Дамиано качает головой, будто в опьянении, а потом гладит по волосам, зарываясь тонкими пальцами в светлые пряди. Словно ничего и не было. Прикрывает глаза, как от наслаждения, зачарованно разглядывает гладкую кожу предплечья, борясь с порывом нагнуться и тронуть губами. — Можно я возьму своё худи? Стоишь и не могу пройти. Отодвигает её в сторону, как ненужную вещицу, посмеиваясь внутри себя от её детской наивности. Глупая. Наблюдает за его силуэтом, мечущимся по всей комнате туда и обратно ещё около пары секунд, затем пробирающемся к выходу. Когда же макушка парня уже скрылась за высокими дверьми, она все еще таращилась в пустой проход. Хлопок дверью и резкий порыв воздуха, сминает руки в кулаки и больше не терпит. Лишь падает на пол, рядом с разбитыми осколками, что напоминает собственное израненное сердце. Слёзы текут не по щекам, а по сердцу. Шаркающие звуки шагов, приближается к ней, громко прокашливаясь от застрявшего куска еды в горле. Выключает музыку, играющую в наушниках, приземляясь пятой точкой на диван. — Я так полагаю, случилось что-то не очень хорошее. Но зачем было разбивать сервиз моей мамы. Прошамкал Томас с набитым ртом и снова уткнулся в тарелку, даже не дождавшись ответа.