Анджело

Стив слышал, как за тонкой стенкой на кухне тихо плакала мама, едва слышно бормотала молитвы, едва ли не проклиная собственного сына. Но что он сделал такого? Почему она разозлилась, ударила… щека до сих пор пылала и дергала болью. Неужто все из-за того, что он сказал? Что такого страшного в том, что он… он влюбился? Впервые! По-настоящему! До потеющих от страха и волнения ладоней и бешено заходящегося в груди сердца! Почему? Баки вон влюблялся по пять раз на день в абсолютно разных девушек. Не проходило и пары часов, чтобы он не вспыхивал чувством к очередной красотке, клялся ей всеми богами, которых знал, заглядывал в глаза, целовал мягкие губы и тут же переключался на другую, позабыв и лицо, и имя предыдущей прелестницы. Сколько раз Стив отчитывал его за такую неразборчивость? Как часто им приходилось прятаться в темноте подворотен от разозленных отцов или братьев? Обо всем этом родители Баки прекрасно знали, хоть, конечно же, не очень одобряли, правда только на словах. Стив сам слышал, как мистер Барнс, усмехаясь в усы, говорил, что сын перебесится и со временем отыщет ту единственную, нужно ему только вырасти наконец. Баки в ответ пожимал плечами, ярко улыбался и звонко целовал миссис Барнс в морщинистую щеку, обещая, что когда-нибудь именно так и будет. А со Стивом любовь приключилась впервые, да еще и такая яркая. И он был рад поделиться этим чувством, очень рад. Мчался домой, чтобы рассказать, спросить совета. Щеку закололо. Стив потер ее ладонью и с непониманием глянул на дверь. Почему же мама тогда плачет? Почему не может порадоваться вместе с ним? Стив подтянул острые колени к груди, устроил на них подбородок, закрыл глаза. Может, все дело в том, кого он выбрал? У Баки были девочки, разноцветные, словно бабочки, такие же легкие и красивые (райские пташки — как называл их сам Баки), а Стиву… Стиву нравился яркий, шумный итальянец из доков, с которым Баки работал в паре. Очень нравился. Желтыми, словно у тигра, глазами, резкими хищными чертами лица, широкой белозубой улыбкой, черной от загара обветренной кожей. Нравилось, как он резко пах потом и морским ветром, как громко матерился через слово и заразительно открыто смеялся, как курил вонючие самокрутки, стараясь заботливо выдыхать дым в сторону, как смотрел на Стива. От этих взглядов что-то плавилось в груди, оседая жаром в солнечном сплетении. — А ты ему нравишься, приятель, — первым все понял Баки и только хлопнул Стива по плечу, поддерживая, когда заметил вместо возмущения смущенный румянец на щеках. А Стив и хотел нравиться Анджело, очень хотел, именно ему. Вот только мама из-за этого плакала. В груди закололо. Понять, почему любить можно было только кого-то определенного, никак не получалось. А ответ в стиле «этого хочет Бог!» Стив отказывался воспринимать и принимать на веру. Он и в церковь-то ходил только из-за мамы. А может, и не стоило. Стив зажал уши ладонями, чтобы не слышать звуков из-за тонкой фанерной стены. Слишком сложно дался ему этот разговор. Слишком больно. И все из-за любви… Мама что-то говорила, кричала, прижимая ладони к груди, но Стив тогда не слышал ни слова, видел как шевелятся ее тонкие, без единой кровинки, губы, но звуки, слова словно в вате вязли. Он понял только, что кругом не прав, погряз в разврате, и именно из-за этого Бог и наказывает его болезнями, вместо здорового тела выдав это немощное. — Ты мерзок! Последняя фраза прорвалась в его сознание вместе со звонкой пощечиной, обжегшей щеку, и хлопком двери. — Баки… Анджело… — едва слышно позвал Стив, судорожно всхлипнул и зажал ладонью рот. Нельзя… нельзя, чтобы его слышали, чтобы мама поняла, как больно сделала. Нельзя показывать слабость, потому что Стив знал — будет хуже. Они что-то похожее уже проходили, но тогда Стиву пришлось уйти из церковного хора, потому что «его голосом пел дьявол» и «он не должен смущать умы правоверных прихожан». Стив согласился, поддался, хоть ему и нравилось приходить в церковь, просиживать за алтарем, выводя на бумаге скорбный лик Сына Божьего. Но мама иногда умела быть настойчивой. Хорошо хоть отстоять удалось рисование, пусть мать и перестала давать ему деньги на бумагу и карандаши. Выйти из ситуации получилось не сразу. И Стив совершенно этим не гордился, все же просить в долг у Баки он не хотел до последнего момента. Это потом, когда штрихи начали ложиться на лист ровнее, и в рисунке можно было узнать конкретного человека, появились первые клиенты и место на Кони Айленд, где он мог поставить свой стульчик, холсты и рисовать в ожидании, когда проходящие мимо люди заинтересуются и что-то купят. Но за первые работы платил именно Баки, покупал их в подарок родителям, друзьям, очередным своим девушкам, так как Стиву долги отдавать было нечем, просто так он брать деньги отказывался, а под проценты не давал уже сам Баки. — Я не банк, дружище, и такие суммы в голове держать не умею, так что не валяй дурака. Стив отчаянно спорил, пробовал работать, но через пару дней сваливался с обострением очередной болячки, и разговор повторялся снова. Анджело же стал отдушиной. Он не требовал от Стива быть как все, радовался наравне с Баки его успехам в рисовании, хоть ничего и не понимал в этом. Мог часами сидеть, замерев в какой-то конкретной позе. Даже умудрился как-то достать билеты на выставку, где едва не зевал от скуки, но честно ходил рядом со Стивом и не торопил его, позволяя рассматривать картины с той скоростью, что была нужна. Это новое для Стива чувство согревало, давало надежду на то, что и он на что-то годен, вот только мама… Она больше не разговаривала со Стивом, лишь смотрела тяжело, трагично выгибая брови и сжимая губы в тонкую полоску, не реагировала на жалобы и больше не бежала к фельдшеру, стоило сыну приболеть. Иногда казалось, что она ждет раскаяния или смерти Стива, чтобы он предстал перед Господом и хоть перед ним покаялся, поняв в какую мерзость вляпался. Рядом снова был Баки, хоть и его семья оказалась не в восторге от влюбленности Стива. Видимо, мама им рассказала о своем сыне-извращенце. Но запрещали ли Баки такую дружбу, Стив не знал, да и сам его друг ни разу своим видом не показал, что что-то не так. Все было относительно хорошо, Стив даже болеть перестал, пока Анджело не пропал. Стив без толку приходил в итальянский квартал, спрашивал, ждал у фанерной двери комнатки, которую он снимал с другими рабочими, просиживая часами на полу. И снова помогал только Баки. Он и сам искал Анджело через общих знакомых, спрашивал в доках. Ничего не говоря Стиву, обратился в полицию и в тот же вечер пришел вместе с бутылкой вина и плохими новостями. — Это… это точно он, Бак? — Точно, братишка, — вздыхал Баки и наливал Стиву в стакан новую порцию вина. — Баки, ты не мог ошибиться? — Не мог, дружище. Где и как похоронили Анджело Сантино Рамлоу, ни Стив, ни Баки не знали. Его тело выдали семье, и последние следы этого человека затерялись среди многолюдной толпы Бруклина. Искать, что-то узнавать было бесполезно — именно это сказали Стиву в полицейском участке, когда он все же нашел в себе силы прийти туда и задать вопросы. Осознание того, что он снова не нужен никому кроме Баки, обрушилось на плечи неподъемным грузом. Болезни словно вспомнили о Стиве, навалились с новой силой, почувствовали, что он готов сдаться. Сухой кашель рвал легкие, тупая головная боль мутила сознание, мышцы не переставая тянуло, выламывая суставы под совершенно неожиданными углами. Жить не очень-то хотелось, и организм лишь добавлял причин лечь и перестать двигаться. — Надрать бы тебе уши, мелкий, но это последнее, что в тебе осталось здоровое, — вздыхал Баки, просиживая ночами у его постели, приносил бульон из кулинарии, заставлял брать в руки карандаши и рисовать-рисовать-рисовать. — Пусть Анджело помнят не только по пьяным песням по пятницам в пабе Олафа, но и по твоим рисункам. Стив кивал и сжимал горячей сухой ладонью его пальцы, слушал истории бесконечных соседей, даже улыбаться пробовал, хоть в груди все еще болью отдавалось имя Анджело, и выводил его лицо на сероватых дешевых листах бумаги, доводя штрихи до автоматизма. — Ничего, вот встанешь на ноги, я тебя с такими цыпочками познакомлю, — обещал Баки, и Стив с ним даже не спорил — не мог, да и не хотел. Все его мысли занимала семья Анджело, он сам и подарок, купленный на Рождество, но так и не врученный. Искать в Бруклине итальянцев можно бесконечно, но Стив все равно искал, ходил от двора к двору, спрашивал, присматривался к людям, слушал их разговоры, надеясь услышать в один раз нужную фамилию. То, что Анджело не только был когда-то женат, но и имел троих детей, которым отдавал большую часть заработанного в порту, он никогда не скрывал. Да Стива эти подробности и не интересовали, пока любовник был рядом, пока прикасался мозолистыми от тяжелого труда руками, ласково гладил и смотрел, как на сокровище. Пока любил… пока не получил нож между ребер в подворотне… Но он не сдавался и нашел. Потому что Анджело стоил всего этого. И потраченного на поиски времени, и натертых неудобными стоптанными ботинками в кровь ног, и бессонных ночей, и даже тихих слез в подушку. И того, чтобы его семья узнала, каким замечательным человеком он был. Стив судорожно стиснул маленький сверток с подарком в ладони, дернул плечом, поправил лямку тяжелой папки с рисунками. Он нашел Софию и детей Анджело, нашел, чтобы сказать… спасибо и отдать то, что должно было принадлежать их отцу. Осталось только подняться по скрипучей деревянной лестнице и постучаться в дверь… и он постучал. *** В зале тяжело пахло потом и дурацкой ванильной отдушкой протеиновых коктейлей Лаки. — Кэп! — гаркнул Рамлоу, заставив Стива чуть ли не подскочить на месте. — Если пришел поглазеть на эти толстые жопы, то отойди в сторонку, ты деморализуешь моих цыпочек! — Он отвесил Таузигу звучный подзатыльник и оскалился, как бы ненавязчиво оглядывая Стива, слишком знакомо оглядывая. — Слепнут они от твоей охуенности. Дыхание сбилось, сердце предательски пропустило удар. Стив смущенно потер переносицу и отошел к лавкам, в ряд выставленным у стены, но взгляда от Рамлоу не отвел, не сумел отвести.Пусть и чувствовал, что выдавал себя с головой. Бойцы с гиканьем пронеслись мимо под громкий свист. А Стив не мог взгляда оторвать от хищного лица их командира, его желтых глаз и цепочки с кулоном Святой Марии Магдалены, болтающейся на его крепкой шее. Того самого подарка для Анджело Сантино Рамлоу. Язык так и чесался спросить, а хранит ли его семья до сих пор те портреты, что он тогда, в сороковых приволок к Софии?