И мак разум не дурманит

      — Итак, разбор полётов. Как минимум, ты совершил четырнадцать досадных ошибок, которые могли стоить тебе победы.       Иваизуми Хаджиме из Сейджо, странствующий рыцарь, следующий пути славы, вытер пот со своего лица и прижал к кровоточащей брови смоченную в алкоголе тряпицу. Язык так и хотел огрызнуться, но вместо этого он произнёс:       — И каких же?       В совершенствовании нет места гордости — нельзя выиграть турнир, из боя в бой повторяя одни и те же ошибки. Поэтому Иваизуми старался прислушиваться к Ойкаве Тоору — своему советнику, стратегу и лучшему… другу. Он знал, о чём говорил.       Тоном строгого учителя, который также использовался для обучения юных дарований в деревне, Ойкава принялся перечислять, где Иваизуми допустил косяк, нумеруя каждый с помощью пальцев:       — Раз — ты забываешь о хитростях, которым я тебя учил. Сэр Танака примерно равен тебе по силе и возможностям, но ты мог поступать куда умнее, используя его мощь против него же. Он легко выходит из себя. Не обязательно махаться с ним со всей мочи. Это слишком энергозатратно.       — Сэр Танака заслуживает честный бой.       — Пресвятые чаровницы, — закатил глаза Ойкава. — Бой — не только кулаками мериться, это ещё битва умов. Нет ничего бесчестного в мыслительном процессе.       — В уловках и хитростях, ты хочешь сказать.       — … Но вышло зрелищно, хвалю. Зрители от тебя в восторге. Думай. Это два. Три — ты что, серьёзно был готов разойтись полюбовно? Нельзя победить, братаясь с соперником!       — Он хорош.       Ойкава задохнулся, но быстро взял себя в руки.       — Четыре. Обмениваясь ударами, ты позволил бою затянуться и устал. Я заметил. И Танака тоже. Впрочем, его ты тоже утомил. В середине боя, когда ему удалось сбить тебя с ног, ты потерял дистанцию. Это пять. Шесть. Вместо того, чтобы оттолкнуть его щитом и оглушить, ты блокировал удар мечом и потерял щит. Седьмая ошибка — ты дал себя достать. Снял шлем и получил по роже. Если тебе тяжело в доспехе, я могу заколдовать его для тебя.       — Вот уж нет, спасибо.       — И ты продолжаешь отказываться. Это восьмая. Лишаешь себя козыря.       — Магия под запретом.       — На снаряжение не распространяется, я проверял. Девять: ты не оценил окружающую обстановку должным образом и не смог увести противника в нужном направлении. Рядом была грязь, ты мог выиграть в два счёта, если бы заманил его туда. У сэра Танаки амуниция тяжелее.       — Снова уловки, — цокнул Иваизуми.       — В которых нет ничего плохого, — возразил Ойкава. — Чем дальше в турнирной таблице, тем хитрее становятся соперники. Сэр Танака, может быть, разделяет твоё благородство, потому что вы давно знакомы, но другие рыцари могут оказаться менее щепетильными. Они бы воспользовались преимуществом, которое ты упустил. И тут мы подходим к десятой ошибке. Не надейся на удачу.       Иваизуми отнял от лица тряпицу и взглянул на кровяной след на белой ткани. Пощупал бровь. Ойкава хлопнул его по руке. Хаджиме рыкнул от боли.       — Ты забываешь об инфекции и считаешь себя неуязвимым, но во время боя твоя сила может иссякнуть в любой момент от изнурения. Помни о страхе. Это одиннадцать и двенадцать. И ещё ты слишком сильно выставил вперёд ногу перед рубящим ударом в конце. Тринадцатая ошибка.       Иваизуми вздохнул и потянулся к фляге с водой, которую осушил до дна. Плохо. Он выиграл первые два тура по четыре боя, но до финала ещё столько же. Если он продолжит ошибаться, победы ему не видать.       — И четырнадцатая — ты ни разу не взглянул на меня!       На этот раз Иваизуми посмотрел на него так, что маг покрылся румянцем.       Ох, он никогда к этому не привыкнет.

***

      Словно вездесущий змей, Тоору внимательно рассматривал каждого, кого они встречали по пути в палатку судей, в которой им предстояло выяснить, с кем состоится следующий бой. Профессиональная привычка, должно быть. Детали подмечать. Наблюдать за соперниками, чтобы изучить их движения, составить стратегию победы над ними, а затем поделиться ею с Иваизуми. Не то чтобы Хаджиме не мог справиться своими силами, но замечания мага всегда приходились к месту. Ойкава был незаменимой, важной частью не только его пути в рыцари, но и, пожалуй, всей жизни.       Многим участникам турнира не нравилось столь повышенное внимание. Кто-то в пылу сражения вовсе ничего не замечал, но на других изучающие красные глаза рогатого мага нагоняли жути и злости. Как Иваизуми своей силой, Ойкава прославился стратегическими навыками. Вблизи него каждый опасался ненароком раскрыть свои слабости и держался вдвойне собранней.       Рыцарь из Карасуно, которого Иваизуми только что одолел в честном бою на арене, сплюнул кровь себе под ноги и прорычал ему вслед:       — До чего отвратительная личность!       Ойкава ухмыльнулся: его уже давно не задевали косые взгляды. Но он не всегда был таким.       Впрочем, и Иваизуми не всегда был тем же человеком. Это сейчас твёрдость шага выдавала в нём спокойную уверенность мужчины, которому нечего доказывать, на него смотрели с уважением и руку жали, но когда-то был и скверный час, отсыпавший ему боли и презрения.       И согласия они достигли далеко не сразу. Столько времени потеряли почем зря!       А впрочем, были дороги, которые им надлежало обязательно пройти, чтобы стать теми, кто они есть. Оказаться здесь.       Всякое случалось…

***

      …— Ублюдок! Дьяволов сын!       Пинок под зад ощущается особенно болезненно, когда никакой жировой прослойки нет — сплошь кожа да кости. Урожай в этом году плохой, вот и есть нечего, и толстеть тоже не выходит. Ойкава неуклюже плюхается на землю, как гусь, выпущенный из загона, ладонь его неловко чиркает по камню и обзаводится кровоточащей ссадиной. Глаза щиплет от несправедливости, сердце колотится птицей в клетке, руки трясутся, но Тоору не даёт волю слезам, поднимается на ноги и уходит, покуда жив.       Ему не впервой.       В кармане — тёплая творожная булочка. Он хотел купить её, но до оплаты дело не дошло. И поделом, зато деньги сберёг. Много не заработаешь на фокусах с шариком и тройкой жестяных стаканов, даже если подговоришь шарик подыграть. К тому же, его все ненавидят и чураются, как черта, что к заработку не располагает.       А ссадина небольшая — заживёт. Не беда.       Вот поступит в Облачную Академию, станет магом, и никто не посмеет с ним так обращаться. Те шавки, которые шпыняют его сейчас, будут спешить убраться с его пути и ещё прибегут просить помощи. Тогда-то он им всё припомнит!...       Сейчас только помнить у него и получается. Паршиво иметь на себе «метку зверя», присущую, как каждому деревенскому идиоту известно, только черным магам, и вместе с тем не иметь возможности даже труселя обидчикам на уши натянуть по щелчку пальцев: не проснулись магические способности ещё толком. Так что единственной оказией, оказанной ему магией, были и оставались весьма живописные рога, которыми Ойкава мог, разве что, забодать кого с горя. Если б силёнок хватало.       Конструкции он уродился хилой, на скудной пище окрепнуть не мог. Мать с отцом почили давно по болезни, а у брата и без него забот полон рот, молодая жена на сносях. Вот так и выходило, что Тоору болтался один по городу, бесхозный, и огребал тумаки. Взрослые, полные суеверий, поглядывали на него с опаской, и дети, глядя на взрослых, тоже его невзлюбили. Лишённый возможности примкнуть к группе ровесников по причине их необоснованной ненависти, Тоору отвечал им взаимностью и в том считал себя правым. Однако «безмозглые деревенщины», коими он за глаза окрестил своих недругов, задевали его куда сильнее, чем ему бы хотелось. И в худой час, сидя на пеньке в рощице с выбитым молочным зубом, он плакал не столько от боли, сколько от обиды на весь мир.       Подобное повторялось неоднократно.       Ойкава Тоору привык, сросся со своей репутацией, а потому тогда, когда его били в одну щеку, с готовностью подставлял другую с героизмом мученика. И не ждал ничего другого, кроме как второго удара. Пусть бьют. Пусть. Однажды вина их зажрёт, а он всё снесет.       В тот день, когда чумазая рука протянула ему на удивление чистый платок, принадлежащий соответственно чумазому мальчугану с живописной синевой под глазом и дикой улыбкой, Тоору изумился так сильно, что перестал плакать.       Подобный жест милосердия по отношению к нему был сродни небесному огню в праведном гневе Господа Бога.       Платок не взял. Ждал подвоха.       А вслух сказал, нос поморщив:       — Ты в него сморкался.       Мальчуган возмущенно на него уставился.       — А вот и нет! Он чистый, я специально не стал вытираться.       — У тебя рука грязная.       — Я подрался! — гордо заявил мальчик, выпятив грудь. — Во имя справедливости. Меня зовут Иваизуми Хаджиме, и я стану рыцарем без страха и упрека! Буду защищать обиженных и слабых! Я отметелил тех дураков, которые выбили тебе зуб. Они плачут в титьки маменьке.       Тоору моргнул и недоверчиво пригляделся к своему заступнику. Кажется, он ни разу не видел его среди обидчиков, но часть из деревенских могла просто наблюдать со стороны, следуя наказу родителей не приближаться к отродью дьявола, и смеяться со всеми после. Пацаненок мог оказаться как раз одним из них.       Иваизуми продолжал стоять в героической позе и держать платок перед его носом, ожидая благодарностей. Разговор явно выходил из рамок фантазий.       — Это не смешно, — наконец сказал ему Ойкава. — Иди и поиздевайся со своими дружками над кем-нибудь другим.       Подбитое лицо будущего рыцаря вытянулось от удивления. Он аж руку с платком опустил и весь налет рыцарства растерял.       — Ты баран, что ли?       Ойкава резко вскинулся. Глаза Иваизуми, тем временем, медленно переместились к рогам на его голове, а щеки начали приобретать алый оттенок. Стыд, разгоревшийся на его лице, выдавал мальчика с головой, и он вдруг засмеялся столь искренне и беззлобно, что Тоору и сам улыбнулся, поздно спохватившись об оскорблённой чести. А как вспомнил — кинулся в драку с рёвом.       Мальчики покатились по земле сцепившимся клубком оборванцев, а белоснежный рыцарский платок, повиснув в воздухе, царственно пал.       Так и началась история их многолетней дружбы.

***

      — Ива-чан, перестань драться за меня, я не твоя принцесса.       Ива-чан немного покраснел, но, впрочем, тут же возмутился.       — Ты не можешь защититься сам. И я, как рыцарь, должен слабых…       — Я не слабый, — надулся Ойкава. Может быть, обидчики и были сильнее него, неважно — не их сила останавливала его от драки. Он не чувствовал себя никчемным из-за людей, которые считали его зародышем зла, но твёрдо знал: если ударит в ответ, они будут ненавидеть его ещё больше.       Он пробовал дать отпор, когда не хватало терпения.       Всё становилось только хуже.       Я не могу их бить, они и так меня ненавидят, — вертелось на языке. Сказать это вслух оказалось сложно.       Жить стало бы проще, проснись у него магия.       Иваизуми осёкся, неловко переступил с ноги на ногу и, как обычно за ним водилось, спрятал смятение за бравадой.       — Дуракава! Че к словам цепляешься?       Тоору улыбнулся.       — Спорим, в следующий раз они отхватят у меня люлей?       Его единственный друг воодушевился с долей облегчения: неужели этот дурак, наконец, даст сдачи?       Хаджиме и не подозревал, почему Ойкава терпит. Сам он никогда не давал обидчикам спуску.       — Спорим! На что?       — На желание. А щас пошли морду тебе зашивать. Ива-чан, ты бы хоть закрывался, что ли, а не напролом шёл. Чтоб кулаками махать, много ума не надо.       — Нашёлся тут самый умный.       Тот спор Ойкава проиграл, и Иваизуми не придумал ничего лучше, кроме как прокатиться вдоль озера на спине проигравшего, изображающего лошадь, пока он, гордо восседая над землёй, указывал направление.       Когда они выросли, вспоминать об этом стало стыдно.       Но ещё очень тепло.       Некоторые мгновения их детства застывали в памяти, как мотыльки в янтаре, запоминались яркими мгновениями ласкового света прожитой юности и затмевали собою невзгоды.       Кометы несутся по небу, чертят небосвод линиями огня и света, сгорая. Ойкава, сидя над обрывом, воображает, будто на них летят его желания — спускаются с неба на землю, чтобы исполниться, и от этого мгновения воплощения мечты в реальность его отделяет лишь время полета падающей звезды. Одно из таких желаний подарило ему Иваизуми, который сидит теперь рядом, притихший и по-тихому радостный. У них на двоих одно чудо, они сидят над обрывом продрогшими хохликами и мечтают, отчаянно желая верить в кого-то, кроме себя самих...

***

      В тот день, когда магия проснулась, жизнь отнюдь не стала проще, но у Ойкавы открылось второе дыхание.       Когда он впервые смог отстоять свою честь в драке, смог — такую малость! — заставить споткнуться обидчика о несуществующий корень усилием воли, Тоору почувствовал ветер перемен.       Но не отмщение влекло его — искупление. В тот самый день Ойкава Тоору начал искать способы использовать волшебство во благо, познавая свою истинную сущность, и лелеять мечту о добром имени.       Маги рождались редко и могли значительно подсобить простым деревенским в ежедневных хлопотах, а ещё более незаменимыми оказывались в часы несчастий, когда некому было поднять тяжелую балку, придавившую мужика, или вытащить кошку, зацепившуюся за кусок рыболовной сети, из бурного течения реки.       Но так получалось, что, когда Ойкава призывал дождь, чтобы полить огороды, прорывало плотину, а когда останавливал строительные леса от падения, в церкви падал колокол. Пока он облегчал сердечную боль старику, роженица сносила мертворожденного.       И так далее.       Каждый добрый поступок Ойкавы мерк в сравнении с несчастиями, в которых его винили. Деревенских не беспокоило, что плотина была старой, колокол повредили, когда чинили потолок, а во время родов никто не позвал акушера, чтобы исправить неправильное положение плода.       Кагеяму Тобио, напротив, не обвиняли в горестях. Так уж вышло, что у него магия проснулась примерно в то же время, что и у Ойкавы, хотя тот и был младше Тоору на целых два года. Оба старались помогать соседям своим даром и по возможности делать добро, но если Тоору, разжигая костер под котелком, накануне корпел над маленьким огоньком несколько бессонных ночей, Кагеяма делал это непринужденно, по наитию.       И каждый его поступок расценивался деревенскими как чудо божие. Колокола не падали, пока он спасал кошек, никто не умирал взамен чудес, а если и случалась какая неприятность, то это приписывалось простой случайности или, уж наверняка, Ойкаве Тоору. Что поделать: Кагеяма Тобио был магом, рождённым без тьмы в душе, о чём уверенно сообщало отсутствие на его теле каких-либо меток, присущих злу. Ни наростов, ни змеиных глаз, ни дополнительных частей тела. Светлый и чистый гений.       Рога Ойкавы, тем временем, увеличивались в размерах, а его увлеченность магическими книгами и всевозможными эликсирами лишь усиливала зловещую ауру вокруг его персоны. Кагеяма во всей этой мишуре не нуждался: ему достаточно было подумать о своем желании, чтобы пришли нужные слова для связи с колдовскими каналами.       Ойкава не обладал такими талантами. Его магия, сложная и запутанная, требовала кропотливой работы.       Его чаяния и надежды стать всеобщим любимчиком в пену разбились. Деревенские, местные задиры, в частности, быстро сообразили, каким образом Ойкаве удаётся наказать своих обидчиков, и сила стала ещё одной причиной, по которой его забрасывали камнями на сельской ярмарке. А ответить он не мог. Не должен был.       Одно радовало: вместо того, чтобы исподтишка пнуть, его начали обходить стороной. Ойкава стал меньше страдать физически, но оставался изгоем.       Пожизненно.       Единственная надежда ещё теплилась в его разбитом сердце. В Облачной Академии — месте, куда поступали многие волшебники, достигнув определенного уровня развития магических сил, — ему наверняка не придётся с таким отношением. Оставалось лишь дождаться подходящего возраста.       Стоит заметить, Кагеяма тоже не был душой компании — нрава вышел скверного. Даже Ойкава с трудом его переваривал.       Чудной народ эти волшебники. Пусть и добрые у них души, но непростые, замысловатые, обычному человеку их не разобрать.       Кагеяма, поняв, что далеко одной природой не уедет, зарылся, подобно Ойкаве, в книги, и принялся работать до седьмого пота. Однако люди, следуя таинственным законам мироздания, не обозлились на него, как можно было бы ожидать. Вероятно, народ всегда тянется к таланту, желая погреться в лучах его света.       Хамоватый Тобио всюду оставался желанным гостем. Ойкаву гнали прочь, не взирая ни на какие наилучшие намерения. Если один сам не приходил на праздники, игнорируя социум, то другой вовсе не получал приглашения.       И за это Тобио Кагеяму ненавидел.       Иваизуми тоже часто приглашали — он не ходил. И о приглашениях не рассказывал, отмалчивался, но Ойкава как-то всегда узнавал. Ему льстила верность друга, и в то же время отчего-то чувствовал он себя погано, как балласт, привязанный к ноге утопленника и тянущий его ко дну.       Когда же они пытались прийти вместе, всё заканчивалось одинаково, даже если Ойкаве накануне бросали ненароком, что и он может зайти. Встречали их тепло.       — Добро пожаловать! А ты подрос, Ива-чан.       Затем Иваизуми проходил было внутрь, Тоору шагал за ним, всей душой надеясь, что его не заметят, но путь ему неизменно преграждала рука. Иногда в дверном проеме вырастала фигура чьей-нибудь матушки.       — Ты не заходи. Мы не хотим несчастий, сегодня праздник. Если хочешь, вынесем кусок торта.       Иногда Иваизуми бранился, иногда устраивал драку, иногда плевал прям на пол и демонстративно хлопал дверью, выходя вслед за другом. Чем старше он становился, тем крепче словцо находил.       Ойкава ценил это, и всё-таки ему казалось, что Ива-чан был бы куда счастливее, радуясь со всеми внутри. Он просто вбил себе в голову рыцарские принципы, которые сам же и придумал. Половина настоящих рыцарей наверняка боролись с черными магами, коим Ойкаве прочили стать.       Итак, подобного рода неприятности образовали у Ойкавы Тоору стойкую неприязнь к Кагеяме Тобио, который вовсе не испытывал к нему взаимных чувств. Юный волшебник, занявшись самообучением, даже просил временами совета или книгу какую, которую самому не купить втридорога, предлагал вместе отрабатывать заклинания и ходить за травами, уговаривал помочь с изучением забытых языков, используемых магами. У Ойкавы от отца осталась целая библиотека, кропотливым трудом он выучил, как мог, языки, чтобы понимать какие-то кусочки из высокопарных колдовских фолиантов, собрал собственную коллекцию трав для эликсиров по рукописным справочникам. Он мог бы помочь, но не хотел, потому что это несправедливо. Он разбирался сам, ночами не спал, чтобы зажечь первый огонёк, тогда как Кагеяме все давалось легко и просто. И относились к нему с уважением. Просто так. Ни за что.       Сам этот гений пусть разбирается.

***

      Несчетное количество раз Ойкава ловил себя на пугающих мыслях о зле. Мечтал, как с высокой башни на голову оскорбившего его лавочника падает кирпич, змеи заползают в палатки в походах, в которые его не пригласили, кипяток обжигает лицо владельцу очередной харчевни, в которой его отказались обслужить, или пламя сжирает его до углей. Тьма манила.       И самым страшным во всех этих мыслях было то, что Ойкава действительно чувствовал в себе силу сделать это. Сталкивался ли Кагеяма с жестокостью силы?       Может, метка и правда появлялась только на теле проклятых. Рождённых под меткой зверя и обречённых быть его слугами.       — Почему ты позволяешь им так обращаться с собой?       Этот вопрос ему задал когда-то мальчик с непроницаемым лицом и глазами хищной птицы, светящимися в темноте. Глазами, впоследствии ставшими отличительной чертой мага, способного стирать с лица земли целые села и изменять рельеф местности одним лишь усилием воли.       — Не писаная я торба, чтоб по-особому со мной обращаться.       — Ты превосходишь их всех, вместе взятых, — невозмутимо продолжил мальчик, застегивая пурпурную мантию.       Ойкава засмеялся.       — Тут-то ты прав. Я и правда чертовски хорош.       Ладонь мальчика изогнулась под странным углом, и повозка, уезжавшая по дороге вдаль с очередными грубиянами, загорелась.       —Вакатоши Ушиджима, — представился Ушивака-сан, будущий хозяин Мияги и лучший выпускник академии темных искусств. Он мрачно следил за визжащими людьми, с перематом спрыгивающими с повозки. — Видишь? Им невдомёк, как это произошло и почему.       — Им достаточно ума, чтобы сложить два и два и обвинить во всём меня. Ты здесь проездом, Ушивака-сан, а я здесь живу. Местный козёл отпущения. Спасибо большое.       — Есть ли разница? В скором времени ты забудешь всех этих людей и будешь решать судьбы вместе с сильными мира сего, — мальчик на мгновение прикрыл свои жуткие глаза и открыл их со странной улыбкой. — Поехали со мной?       — Куда? За семь морей?       — В Шираторизаву, магическую академию в горах Мияги.       Тогда Ойкава ещё не знал, что это за место и какая у него репутация. Слово «Шираторизава» боялись произносить слишком громко, им пугали детей в страшилках и ставили в один ряд с гиблыми топями, на которых встречались злобные твари всех видов и мастей. Только вместо неразумных чудовищ там обитали темные маги. Слуги зла, к которым Ойкава хотел относиться в последнюю очередь.       Перспектива уехать была… облегчающей. Как глоток свежего воздуха.       Ойкава задумался в ту минуту.       Кто знает, может, согласись он тогда, история повернула бы совсем в другую сторону, Ойкава стал бы другим человеком, и жилось бы ему легче. Когда нет моральных принципов, кочки на жизненном пути разглаживаются.       Но его окликнул Иваизуми.       — Дуракава-са-а-ан! — орал он во всю глотку. — Сэр Укай подарил мне меч!       Ушиджима наклонил голову, глядя на приближающегося к ним Хаджиме, будто о чём-то раздумывал, и сдержанно кивнул Ойкаве.       — Мы ещё увидимся.       Иногда лишь Иваизуми останавливал его от роковой ошибки.       Единственный друг, которого Ойкава когда-либо знал. Простой и искренний. Приносящий ему творожные булочки невесть откуда и краснеющий, когда Тоору благодарил его.       Засмущавшийся невероятно, когда Ойкава, облава на которого обернулась травмой колена, крепко его обнял, не найдя слов из-за слёз боли.       Кому ещё Ойкава мог верить, кроме Иваизуми?

***

      День экзамена в Облачную Академию выдался солнечным и теплым: вопреки ожиданиям и приметам, первая декада третьего лунного месяца началась с щедрой на подобные радости погоды. Сжимая перья и пергамент в натертых мозолями пальцах, Ойкава, подпрыгивая от нетерпения, шёл через маковое поле в череде прочих магов и волшебниц, которые, как и он, намеревались сегодня попробовать свои силы и всей душой надеялись оказаться в числе студентов. От счастья или разочарования их отделяла всего пара часов.       Погода была — диво, и Ойкава счёл это хорошим знаком. Он улыбался, и широкая улыбка привлекала к нему столь же счастливые, как и у него, взгляды, от которых Ойкава сиял ещё сильней. В подобном эффекте можно было бы заподозрить специфические свойства Papáver, растущих на этом поле, но каждому известно, что эти цветы не могут одурманить волшебника.       Процессия воодушевленных (немного нервных) подростков проделала тропинку к сгустку тумана, имевшего очертания замка с острыми шпилями. По мере приближения из матовой серости ландшафта вырисовывались красные кровли и приземистые башенки, чудно пристроившиеся одна над другой. И пусть вокруг них не летал дракон, а из окон замка не бил сноп магических искр, каждому становилось понятно, что место это экстраординарное и необычное. А если у кого-то оставались сомнения, то ему стоило обратить внимания всего на одну деталь: замок висел в воздухе без всякой опоры, и единственным, что соединяло его с землей, был изящный мосток, перекинутый над обрывом.       По нему им и предстояло войти в Облачную Академию, раз в год спускавшуюся с небес на землю, чтобы открыть свои двери новым талантам и умам.       Нагромождение чудаковатых башенок заставляло Ойкаву нервничать и бояться отстать от сопровождающего: отчего-то он нисколечки не сомневался в том, что заблудиться здесь — проще простого, и был совершенно прав. Найти аудитории с первой попытки не всегда удавалось даже преподавателям, не то что юным волшебникам, оказавшимся здесь впервые на самом волнительном в их жизни экзамене. Возможно, благополучное прибытие в кабинет было частью испытания. Поговаривали, ежегодно какая-то часть из новоприбывших исчезала в коридорах и застревала в одном из многочисленных магических каналов, которых в Облачной Академии имелось в достатке, и оставалась там навсегда.       В аудитории всё гудело от напряжения, но какого-то радостного, как щебет птиц. То были молодые души, полные надежд на будущее. Прямо у входа сидел мальчик с прической, напоминающей совиные уши, и постоянно вздыхал на соответствующий манер, доводя своего соседа, веснушку с видом ангела, до белого каления — в плане нервозности. Был здесь и Кагеяма Тобио.       Прямо у входа Ойкаву чуть не сбил с ног мелкий мальчишка, у которого рыжие волосы торчали во все стороны, будто намагниченные; он умчался в коридор, бормоча что-то об ужасном мочевом пузыре. Ойкава только посмеялся.       Этот же парнишка сел прямо за ним, пока Тоору оглядывал аудиторию, под потолком которой безостановочно летали бумажные кораблики, птички и дракончики. Откуда-то из рукава рыжий выудил кусочки непонятного происхождения, а затем принялся скармливать их зубастому цветку на своем столе и лишь потом есть сам.       Он заметил удивленный взгляд Ойкавы.       — Хочешь есть — сначала покорми свой цветок, — назидательно поведал он ему, угощая цветок очередным ломтиком вяленого мяса, съел один сам и протянул Ойкаве руку. — Хината Шоё. Надеюсь, мы будем учиться вместе! Я хочу стать великим магом, прям как Удай Тенма. Ты ведь слышал о Маленьком гиганте, победившем великанов?       Ойкава снисходительно посмотрел на него — невинного пухлощекого хомячка с горящими глазами. Ну прямо пирожочек. Как бы он не перегорел с таким-то рвением.       — А твой цветок ест человечину, коротышка-пирог? Читал «Дремучий сборник растений дремучих болот»?       «Коротышка-пирог» запунцовел и переглянулся со своим плотоядным другом.       — Даже не слышал, — смущенно признался он. — В моей семье таким не интересуются, я всё сам. Сильно, наверное, отстаю ото всех в этой комнате… Но я обязательно прочту! Как тебя зовут?       — Ойкава Тоору.       — Посоветуй ещё книг, Ойкава-семпай!       Должно быть, тяжело пришлось Хинате, когда раздали теоретические задания: он не знал и половины из того, о чем рассказал ему Тоору, и он бы всерьез опасался за него, если б не переживал за собственное поступление.       Хотя переживания были напрасны.       Ему не требовались результаты, чтобы знать, что с тестом он справился блестяще, и потому на практической части экзамена, где требовалось показать свои умения в области магии, он с легкостью сосредоточился на необходимом. Может быть, Ойкава не был гением, как Кагеяма Тобио, но он талантлив, и со всеми заданиями справился успешно. Кто-то показал свою миниатюрную кошечку с ладошку, Хината продемонстрировал во всей красе свой сытый цветок, поющий песни. Ойкава создал осязаемую карту звездного неба, повергнув сверстников в хтонический восторг. Преподаватель, оценивавший их, казалось, тоже был приятно удивлен, хотя физиономия у него и отличалась суровостью. Должно быть, природной.       Дело оставалось за малым: дождаться результатов, которые появились через несколько часов.       В списке принятых Ойкавы не оказалось.       Хината как-то странно смотрел на него, как, в прочем, и Кагеяма, но очень скоро эти двое, занявшие второе и первое места соответственно, занялись руганью между с собой. Ойкава не слышал, как она завязалась между ними. Он подобрал свои свитки, перо, чернильницу и на деревянных ногах вышел из аудитории, направившись совсем в другую сторону ото входа. Ненарочно.       И в коридоре, в незнакомой тьме, он услышал голоса, раздававшиеся из-за приоткрытой двери. Своё имя, произнесенное в горячем споре двух волшебников, рассматривающих новенький свиток с едва успевшими засохнуть чернилами.       — Что ты здесь делаешь?       Резкий голос женщины, бесшумно оказавшейся прямо у Ойкавы за спиной, заставил его подскочить на ровном месте. Безмолвное мгновение они оба прислушивались к говорившим в комнате. Женщина знала, что он подслушивал, а Ойкава знал, что ей это было прекрасно известно, и не пытался оправдаться, хоть и оказался здесь по чистой случайности.       — Подслушиваешь? — едко усмехнулась она. — Впрочем, ничего удивительного. Это не твоя вина. Мы не можем тебя принять. На тебе метка черной магии.       С этими словами разрушились его мечты.       Может быть, он и правда проклят.

***

      — Я им докажу! Обязательно докажу! Пусть только попробуют отказать мне. Метка черной магии? Ну и что! Кто запретит мне пользоваться светлой? В следующем году пойду опять и напишу тест намного лучше, придумаю такое заклинание, что они не смогут меня не принять…       Летали ворохи бумаг по комнате, тянулись бессонные ночи, плесневели булочки с маком, оставленные за порогом, остывали обеды, которые приходилось доедать другим.       — Ойкава, дурья башка, ты себя угробишь!       — Будешь скалиться, Ива-чан, в грызли превратишься.       Хаджиме злился на него до изнеможения и то и дело давал ему подзатыльники. Друг пропал из его жизни — целыми днями сидел в своей темной каморке, как чудо-юдо чердачное, и учился до изнеможения. Иногда он падал средь бела дня просто потому, что забывал поесть вторые сутки. Именно Иваизуми заставлял Ойкаву хоть немного спать.       Ойкава не слушал доводы рассудка. Хаджиме злился.       Ойкава тоже начал злиться, когда понял, что ничего у него не получается так, как у Кагеямы, и там, где одни могут просто рукой взмахнуть, ему требуются танцы с бубном, амулеты и зелья. А обращаться к внутренней магии брезговал — каждый раз, когда касался её, Ойкава чувствовал, словно он падает в омут, беспроглядный и страшный.       Он не знал, что его ждёт в нём. Там, в жуткой темноте, для которой, как поговаривали, он был предназначен с рождения.       И знать не хотел.       Путь — это выбор.

***

      — Зачем ты вмешался? Кто тебя просил?       Кровь из носа Иваизуми шла без остановки — Ойкава тщетно пытался остановить её без магии, но ничего не получалось. Дело осложнялось тем, что друг отворачивался и отпихивал его руку от себя.       — Он бы и мокрого места на тебе не оставил, тебе нужна была помощь. И нужна сейчас.       — Если бы мне нужна была помощь, я бы о ней попросил.       — Тебе и сейчас она нужна, но ты упрямишься. Да ладно тебе, Ива-чан, давай. За папу. За маму…       Хаджиме снова грубо оттолкнул его руку.       — Теперь они считают меня жуликом, неспособным на честный бой. Мы договорились не использовать ничего, кроме кулаков.       — Тем не менее, у него был кастет.       — Это фамильные кольца.       — Ива-чан, ты же и сам знаешь, что он сжульничал первым. Правила изменились из-за него. Нет ничего постыдного в том, чтобы жульничать, когда все играют грязно.       — Мне все равно, что он жульничал, мне важно, что сжульничал я. И не я так решил, а ты. За меня! Кто тебя просил?       — Ты нарываешься. Как ты жить будешь с такими принципами? Сними свой белый плащ.       Взгляд у Иваизуми загорелся злобой и оскорбленной невинностью.       — А ты не нарываешься? Каждый раз, когда лезешь с никому не нужной помощью своей магией? Да ещё и отказываешься потом давать сдачи. Юродивый хренов.       Ойкава опустил руку с тряпкой, которой пытался остановить другу кровь, и пристально посмотрел на него.       — Вечно огребаешь, потому что на месте тебе не сидится. Лезешь, глаза мозолишь, суешь свою магию везде и повсюду, лишь бы тумаков отхватить. Они ненавидят колдунов! И всех, кто как-то помечен чёрной магией. Знаешь, как говорят? Не делай добра, не получишь и зла. Ты мог бы и отсидеться втихую. Но нет, у тебя принципы, идея! Хочешь ещё что-то про мой «белый плащ» сказать?       — Не хочу, шлюхин сын.       Что-то, что прежде им удавалось сохранить, невзирая на любые испытания, треснуло после этих слов.       Иваизуми набросился на него с диким рёвом, зло и уязвлённо, отчаянней, чем Ойкава в день их знакомства, и они дрались ужаснее, чем когда-либо. Хаджиме мстил за самое отвратительное оскорбление, которое мог нанести ему лучший друг, знавший о нём всё, пытался вколотить кулаками немного разума, а Ойкава... он ни за что не боролся.       Он просто выпускал пар и, может быть, осознавал, что совершил страшную ошибку, от которой не будет возврата.       Когда оба мальчика шлёпнулись на землю по разные стороны друг от друга, тяжело дыша, наступила тягостная минута молчания. А затем они поднялись на ноги, отряхнулись и разошлись в разные стороны, злые, как черти. Без оглядки.       Конфликт мировоззрений повис над ними дамокловым мечом.

***

      — Почему ты отпускаешь цикад?       — Несправедливо держать их в банке. Их жизнь так коротка.       Раз услышав сказания о рыцарских подвигах, Иваизуми Хаджиме навсегда определил для себя, кем хочет быть по жизни. С самого детства он старался проявлять благородство во всём, даже там, где другие не беспокоились о посыле.       И мечтал однажды стать героем сказаний. Заслужить право на лучшую жизнь, признание своих заслуг, хоть начальная планка, на которой он находился по закону рождения, держала его так далеко от рыцарства, как только возможно.       Достичь такой цели казалось невозможным всем вокруг, кроме Иваизуми.       Упрямства ему было не занимать. С самого детства.       Его беспокоили справедливость и несправедливость, правда и неправда, долг и честь, и, стоит заметить, это и отличало его от сверстников, заботившихся больше о собственном веселье и сытых животах, нежели о чем-то ещё. Иной рыцарь не мог бы похвастаться подобного рода честолюбием и стремлением к благородству вместо славы и регалий при дворе за каждый новый подвиг.       За кого только не заступался маленький рыцарь! И пусть болели ушибы и шишки, рвение его не угасало, а лишь распалялось с новой силой. Всего он стремился достичь сам и всегда старался поступать достойно, по чести. По правде.       Он не терпел жульничества и лжи. И может быть, прощал это другим, но себе — никогда. Он скорее откусил бы себе язык, чем солгал. Умер бы, но не сжульничал.       Шлюхин сын, чего от него ожидать.       Так ему всегда говорили — в основном, за глаза, испытывая муки совести перед доблестным мальцом. Не сказать, чтобы эти слова не были правдой. Но у матушки не оставалось иного выбора, чтобы прокормить его.       Однако, к своему стыду, Иваизуми всегда стыдился её и в глубине души желал доказать, что он больше, чем его родословная.       Не просто шлюхин сын.       Поначалу Хаджиме часто проигрывал, а потом окреп, изучил новые приемы и познал хитрости защиты помимо бездумной атаки. О тактике и стратегии боя, правда, узнал много позже. Но и тогда не забывал о своём любимом способе «напролом», который часто использовал сгоряча.       Вспыльчивая, упрямая и благородная чистая душа. Её легко было уязвить даже тогда, когда Иваизуми начал догадываться, что может чего-то стоить. Если знакомство с Ойкавой заставило его усомниться в собственной никчемности, то укрепились эти сомнения лишь тогда, когда Иваизуми повстречал сэра Укая, который вручил ему в руки его первый меч, позволив стать на путь оруженосца.       Быть может, именно гордость и честь помогла Хаджиме, именно стойкое стремление и ясное знание цели. Может быть, тот мальчишка, которого мутузили в грязи, пока более ранняя жертва шпаны успевала смыться, действительно на что-то годился.       Иваизуми очень надеялся, что да. И понимал, насколько редок шанс, ему выпавший.       А потому ухватился за него зубами.

***

      Сэр Укай, на самом деле, стал первым, кто не погнал Иваизуми взашей, из-за чего возвысился в глазах своего юного протеже до запредельных высот, откуда так и не спустился. Стоит заметить, он совсем не походил на рыцаря из сказаний, пыхтел, как дракон на пенсии, любил пивные объяснения и с виду казался ленивым увальнем. Но он умел учить, и тренировки его были тяжёлыми. Полный бахвальства, Иваизуми вскоре отучился бездумно лезть напролом, получив множество болезненных гематом от ударов тупого тренировочного ножа — к мечам они тогда ещё не приступили.       Когда настал их час, стало ещё хуже.       Для куража героизма Хаджиме оставалось лишь видеть радужные сны, в которых он разрубал противника напополам огненным клинком справедливости и становился всеобщим героем, но и в них вскоре проникла прозаичная реальность: усталые мышцы тряслись, ему отсекали кисти рук, надрубали берцовые кости, череп. Как по-настоящему. Хуже, чем на тренировках. После таких снов Иваизуми просыпался в холодном поту, иногда в слезах, и с горечью осознавал, что до рассвета оставалось всего полчаса или час. До подъёма уснуть больше не получалось.       Часто в своих снах он видел Ойкаву — отрешённого, всеми покинутого, злого. Преданного. Наяву у него почти не оставалось времени подумать о нём, но после таких ночных видений он часто сидел за завтраком задумчивый и грустный.       Правда была в том, что Иваизуми скучал по своему другу и думать забыл о нанесённом оскорблении в день их ссоры. Он вернулся бы, вот только Ойкава исчез. И сэр Укай не дал бы ему возможности прервать тренировки, чтобы найти его.       Учитель обыкновенно возвращал его к реальности, с грохотом молотоносца ударяя по столу кулаком (и морщась от боли), а затем давал столько упражнений и так гонял оруженосца, что Иваизуми думал лишь о том, как пережить очередной день на пути к своей мечте. В процессе всегда тяжело. Он старался напоминать себе об этом почаще.       И быстро раскусил методику Укая.       Возможно, медленней, чем сэр Укай раскусил его. Потому что после нескольких лет, заявив, что он обучил его всему, что знал сам, рыцарь отправил Иваизуми пожить вольной жизнью и наказал не возвращаться, пока тот не наберется ума.       Готовым он себя вообще не чувствовал.

***

      Без имени, без титула и без имущества, уже не просто защитник бродяг, но и совсем ещё не рыцарь, Иваизуми Хаджиме вышел в большой мир и продал свои доспехи в первый же месяц зимы, чтобы укрыться от мороза.       Как оказалось, на добрых делах тяжело заработать, даже чтобы прокормиться самому. В животе у Иваизуми часто не бывало и крошки на протяжении суток; львиная доля времени уходила просто на то, чтобы разыскать работенку, за которую дадут хотя бы грош на постную булку. Мысли о подвигах и чести, разумеется, не покидали его головы под аккомпанемент урчащего живота — Хаджиме, никогда не живший в роскоши, привык к лишениям с детства, — однако зачастую одними мыслями становление его рыцарского звания и имени и ограничивалось.       Людям не нужны были подвиги. А случаи, где действительно требовалось проявить доблесть и отвагу, случались столь редко и так стихийно, что их никогда нельзя было предсказать. Такие дни, когда ему жали руку, смотрели благодарно и приглашали на пир, пусть и бедный, но от души, вселяли в Иваизуми надежду. Однако они тонули в массе других дней, когда он не находил в себе сил от голода и холода, почести уходили другому, присваивающему его заслуги себе, или же ему самому приходилось спасаться бегством от разозлённых селян, воспринявших его превратно.       Не делай добра, не получишь и зла.       Так он, кажется, когда-то сказал Ойкаве Тоору. И сам всё делал наоборот.       Каким идиотом нужно быть, чтобы сказать подобное в лицо лучшему другу, который лишь мечтою живет и проявляет титанические усилия воли, чтоб нести благо?       Когда все говорят тебе, что ты злодей, тяжело оставаться хорошим человеком, и ещё тяжелее — получить доброе имя. Драка здесь не помощник. Ненависть — тоже.       Теперь Иваизуми понимал, почему Ойкава никогда не отвечал жестокостью на жестокость, почему всегда был так обходителен.       И почему он, Хаджиме, — глупец тупорылый.       Дело геройства для него осложнялось тем, что в каждой местности уже были свои именитые рыцари — с титулом, из благородных семей, получившие это звание, как полагается, от особ королевских кровей. Организованные дружины при королях и графах. Иваизуми на их фоне представал всего лишь крепеньким дурачком, поспевавшим к беде уже тогда, когда там находился отряд конников. Частенько его кидали в темницу, как особо буйного.       Так и прошла его пара лет, отнюдь не столь героическая, как он предвкушал. Иваизуми обошёл несчетное множество земель, но так и не сделал себе имени. Присмирел, немного зачерствел. Он уже не рвался в бой с прежней страстью, но по-прежнему не проходил мимо нищего, забитого мужичьем, и бродячей кошки, за которой гнались с палками.       Прочие, менее спонтанные, подвиги оплачивались ему из казны или из купеческого кармана.       Наёмником жилось более сыто.       Хмурой тенью некогда энергичного молодого человека, пересчитывающей в ладони жалкие гроши, он переходил из поселения в поселение и собирал дань, чтобы выжить. Меч за его спиной был сделан гномами из отличнейшей стали, щит с несчастливой четверкой коней — ему под стать, а доспехи заменяла простая кираса из войлока. Окружающим он казался вечно раздраженным грубияном в потрепанной одежде. Будто ветер ободрал его со всех сторон, и он устал с ним бороться.       Рыцарь без страха и упрёка, ага, конечно.       Глупо было пытаться прыгнуть выше собственной головы.       Как известно, в куче грязи золото не рождается — оно либо есть там первоначально, либо нет. С чего он взял, что он особенный? Вселенная давно подавала ему знаки.       Объективно смотря на вещи, подобного рода исход для него был предопределён с самого начала: никакого происхождения, одна беспробудная бедность. Нищета, как известно, очерняет душу, и даже если пытаться быть кем-то другим, ничего из этого в конечном счете не выходит. Неудивительно, что Иваизуми потерпел поражение, как ни пытался выбраться из трясины судьбы.       И к своему стыду, проиграл он не только в плане подвигов и великих дел, но даже в плане чести.       Не для того сэр Укай когда-то подарил ему меч, чтобы он проливал кровь за неблагое дело.       Выкинуть бы его, но как жить?       Бесчестный ублюдок. Так он себя окрестил, и крест этот нёс, как яростное животное при смерти. Притом был убеждён, что все невзгоды заслужил. Позер он, а не рыцарь. Каждому своё причтётся.       Иваизуми часто думал об Ойкаве в своих странствиях.       Как удалось выяснить, в Сейджо, где они оба провели своё детство, теперь Ойкава захаживал редко — повидать племянника да поиграться с оравой дворовых мальчишек, подбодрить молодёжь, которая открывала в себе способности к магии или, ещё чего не хватало, рождалась с «меткой зверя». Но появлялся Тоору до того хаотично, что никто толком и не знал, когда его ждать снова: через месяц или через год, поэтому Иваизуми попытался выяснить, где же его друг обитает на постоянной основе, и всюду искал зацепки.       Он желал, по крайней мере, извиниться, сказать другу, как ему жаль, и что теперь он всё понимает.       Сказать, что скучает по нему, и понадеяться, что он не выгонит его взашей после стольких лет отсутствия.       Вот только все зацепки вели вникуда.       «Восток», — было ему ответом на западе.       «Запад», — говорили на востоке.       И Иваизуми плавал по свету.

***

      Поиски тянулись безуспешно.       Иваизуми заглядывал в каждый населённый пункт, который попадался ему на пути, разыскивал местных волшебников, расспрашивал местных о странностях и чудаковатостях, жертвовал заработанные гроши за информацию, заводящую в тупик. Он даже попытался нарисовать портрет по памяти, чтобы не описывать косноязычно того, кого ищет, но, увы, его художественные способности оставляли желать лучшего. Иногда он попадал под лучики надежды: кто-то подтверждал, что видел кого-то, похожего на Ойкаву, и тогда курс Иваизуми корректировался в зависимости от того, что ему рассказывали. Тем не менее, единственным, что ему удавалось найти, были остывшие следы и хлебные крошки.       Он почти отчаялся, но не терял надежды, точно так же, как таил в душе огонёк былого пожара — мечты, почти отброшенной, но столь близкой, что он не мог просто так от неё отказаться. Всюду, где бывал, Иваизуми совершал по маленькому доброму делу, делая это не иначе, как для успокоения собственной совести. В некоторых деревнях ему грубо свистели вслед, выгоняли за порог — имя наёмника обречено оставаться грязным и презираемым, — и потому во многих случаях он предпочитал сохранять анонимность. Впрочем, кто-то поминал его добрым словом, запомнив на всю жизнь.       И за ним, и за Ойкавой тянулись мутные слухи. Хаджиме ещё помнил, каково быть ребенком, и поражался стойкости Тоору в те годы.       Может, после всего, что он ему наговорил, Ойкава специально избегает его.       В одну из множественных холодных ночей, которые Иваизуми провёл под открытым небом во время своих странствий, он сидел у потухшего костра и смотрел на звездопад, воображая, что там, куда падают кометы, живёт Ойкава, волшебный и невероятный, воплощающий в реальность чужие мечты, исполнив, конечно, свои собственные. И всё у него хорошо.       Он не знал, где искать его, стоит ли. Однако чувствовал, что должен.       Поэтому поутру Иваизуми отправился в ту сторону, где видел звездопад.       

***

      Город парил в небе над головой, освещаемый ярким полуденным солнцем. Он отбрасывал огромную тень на землю, в которой и стоял задрав голову маг — высокий и статный, в черном плаще с серебряной застежкой у горла и с пузатой книгой подмышкой. Ветер игрался с его каштановыми волосами, из которых вырастали большие черные рога. Очень скоро он опустил голову и пошёл дальше, исследуя каждую заросль.       Там, наверху, обитали волшебники. Ойкаве не было туда дороги.       Могло показаться, что он находится в поисках невероятного, корня мандрагоры, например, однако правда на поверку частенько оказывается куда прозаичнее, чем вымысел и всевозможные домыслы; так оказалось и в этот раз. Ойкава искал орехи и ягоды, а также некоторые травы, чтобы заварить себе чай. Всё это он мог бы купить на базаре, но его недолюбливали в деревне. Впрочем, Ойкава привык, что его отовсюду гонят. Дети, родители, маги….       Иваизуми.       Много всего плохого было сказано в тот день. Что-то забылось, что-то осталось в памяти.       — Шёл бы ты отсюда и подавился своей магией! Видеть тебя не хочу!       Что ж, да будет так.       Мутные о нём ходили слухи, об отшельнике-то, живущем в доме на отшибе. Звали тёмным магом и украдкой бегали просить навести порчу или снадобье какое дать, чтоб ребеночек не страдал, пока зубы растут, и духи в него злые не вселились через десны.       Порчу Ойкава не наводил, а снадобья давал. Умалчивал, что духи через десны не вселяются.       Иногда невежеству требуется демонстрировать некоторое чувство такта. Во имя безопасности и мирового порядка.       Так уж случилось, что Ойкава не сдал экзамен в Облачную Академию ни в следующий, ни в последующий годы: его больше не пустили на порог. Поговаривали, в стенах академии ходили слухи о студенте, который набрал высший балл, но не смог начать обучение, потому что в нём углядели величайшего злого мага в истории. И вообще, даже пророчество о нём есть, плохое и ужасное; изжить со свету нерадивого студента надобно было, а не отпущать на все четыре стороны. Те, кто поумнее, знал, что никакого пророчества не было и всё это глупости. Всё, кроме того, что Академия не отличалась непредвзятостью по отношению к тому, что видела собственными глазами.       Что ж, раз так, то так тому и быть. Ойкава учился сам. Методом проб и ошибок, гипотез и эксперимента.       «Светлые» заклинания, использовавшие энергию Солнца, и правда выходили у него скверно, хуже, чем заклинания ночи. В минуты душевной слабости Ойкава брал книгу из отцовской библиотеки, полную чар черной магии, закрывал ставни в окнах, запирал двери и колдовал. Стихийно. Движениями рук. Однажды силой, призванной в такие ночи, ему даже удалось вызвать настоящий метеоритный дождь. Кометы, которым когда-то придавал сакральную роль. Поговаривали, с падением каждой звезды где-то прерывалась жизнь.       Всё это сказочки.       Тем не менее, на утро он снова достал травы и эликсиры, обучаясь с кропотливым терпением и черепашьей скоростью.       — Миллион «чуть-чуть» — уже много, — решил он с твёрдостью, позволившей ему удержаться на плаву в течение долгих лет, в ходе которых предпринимались многочисленные усилия освоить светлую магию так, как можно было бы освоить черную, но в пять раз быстрей.       Но заклинания ночи порою казались чересчур привлекательными, позволяли ощутить могущество и поверить, что он чего-то да стоит. Каждое такое заклинание спускало его душу на ступеньку ближе к вратам ада, рога становились больше, вместе с ними возрастала назойливость жутких шепотков.       Когда Ойкава вглядывался во мрак, ему казалось, что мрак смотрит на него в ответ, и это пугало его.       Он не уживался сам с собой у себя в голове. Две ипостаси — тот, кем надлежало быть, и тот, кем он хотел быть, никак не могли найти компромисс.       Пусть на нём «метка зверя», метка ночи, черного мага, Ойкава не желал мириться с судьбой и превращаться в «величайшего злодея в истории».       Поэтому превращался в деревенскую знахарку, изготовляющую магические снадобья от остеохондроза.       Сложилось так, что ночь принадлежала злу, а день — добру.       Первое не давало ему покоя, второе ускользало, как солнечный зайчик.

***

      Однажды в летнюю ночь Ойкава решил погадать. Стал перед зеркалом со свечой в темной комнате и трижды повторил:       — Алая дама, приди.       Поначалу далёкое, ослепительно белое, в глубине зеркального мира появилось лицо, приближающееся к нему из темноты. Пламя свечи погасло, а очертания фигуры становились всё четче и ярче по мере того, как она подбиралась ближе к поверхности зеркала, вызывая лёгкие мурашки по спине.       Которые тотчас пропали, сменившись разочарованием и досадой, когда фигура стала узнаваемой.       — Идём в Шираторизаву, Ойкава, — сказал Ушивака-сан, хозяин Мияги, директор академии тёмных искусств — оплота тёмных магов, попытавшихся создать нечто вроде Облачной Академии. — Хватит упрямства. Развивай свой таланты, а не пытайся быть кем-то другим. Всем не угодишь.       Ойкава устало поставил свечу на стол. Погадать не получилось. Снова.       — Опять ты. Совсем никто в ученики не идёт?       Если Вакатоши не оставит его в покое, он полысеет в тридцать лет, Ойкава был уверен. Он весь мозг ему проел.       — Я, пожалуй, воздержусь. Как обычно.       — Пора тебе уже перестать жить в своём панцире.       — Черепаха не живет в своём панцире, она и есть панцирь.

***

      Череда покинутых селений не прерывалась; Иваизуми шёл на восток, повинуясь звёздам и облакам, следуя туда, куда ему указывал ветер. Как и несчетное множество раз до этого, в очередной деревне он приклеил на доску для разыскиваемых неказистый портрет, подписанный названием постоялого двора, в котором его можно было отыскать, чтобы предоставить информацию, и остановился на ночь согласно адресу. Вечер Хаджиме, как повелось, проводил в трактире за кружкой медовухи.       Рядом что-то праздновали мажоры в сверкающих доспехах, при гербах и с ветром в головах. Они бахвалились своими достижениями и победами — при дворе местного короля проводился рыцарский турнир.       Турнир, в котором Иваизуми никогда бы не смог участвовать, так как не был посвящен в рыцари.       Часто ему доводилось становиться свидетелем подобного рода празднований, часто удавалось сдержаться, но не в этот раз.       — Тщеславные сосунки, вы о чем-нибудь, кроме славы, думаете?       Рыцарям такое обращение, естественно, не понравилось. Но больше всех — тому, что был чертовски пьян и не потерпел ни единого поражения на сегодняшнем турнире. Страшное выражение образовалось на его лице.       — Танака, остановись, — потянулся к нему один из товарищей, но названный Танакой уже схватил Хаджиме за грудки.       — Че сказал? — процедил он ему прямо в лицо. Иваизуми с силой отцепил его руки от себя. — Нарываешься?       Хаджиме оценил иронию.       — Нет, просто надоело слышать истории о доблести и чести, а потом видеть балбесов вроде вас. Вы — позор рыцарства.       Красные жилки прошили белки глаз разъярённого Танаки. Он стиснул кулаки. Он — потомок именитого рода, победитель четырёх турниров, бесстрашный храбрец, одолевший дракона ценой мизинца, воин, поставивший на алтарь долг и храбрость, посвятивший всю свою жизнь освоению искусства боя.       И этот хмырь будет ему говорить, что он — позор рыцарства!       Под взглядом друга, который ранее уже пытался его успокоить, Рюноске Танака сделал пару вдохов-выдохов, выпрямился, снял перчатку и швырнул её на пол перед Иваизуми.       — Пойдём выйдем.       Хаджиме никогда не отказывался от вызова.       Бой длился недолго. К удивлению Иваизуми, Рюноске Танака оказался талантлив. К удивлению Танаки, Иваизуми Хаджиме оказался не просто грубым деревенщиной. К удивлению всех остальных, Иваизуми повалил Танаку в грязь спустя десять минут боя на мечах, проведенного по всем полагающимся правилам, которые противники даже не обсудили перед началом.       Не будь Танака столь пьян, Хаджиме не смог бы поручиться, что исход боя остался бы таким же. Это уязвляло, но не сильно. Победа есть победа.       — Сукин сын.       Иваизуми усмехнулся. Давно его так не называли.       — Умей проигрывать.       Позднее, когда Иваизуми второй раз уходил из трактира после второй же кружки медовухи, Танака вышел вслед за ним снова — ещё более пьяный.       — Реванш!       И сам пошатывающийся Хаджиме только бесконечно пялился на надвигающегося на него Рюноске и параллельно расстегивал плащ, чтоб не запачкался, пока они будут в обнимку по земле кататься.       Вот только драки не получилось — между ними как кара небесная каркнула: ударила молнией о землю и испарилась, оставив запах озона в воздухе и рогатый силуэт, очерченный теплым светом керосиновой лампы.       — Это что такое? — Ойкава, настоящий, живой и гневливый, продемонстрировал Иваизуми портрет с розыска. — Разве я хоть чуть-чуть похож на эту рожу? Если не считать рогов?       Он ни капли не изменился.       Сейчас, после стольких лет разлуки и поисков, Иваизуми смотрел на него, как на призрака, впитывая каждую его черточку и сопоставляя её с теми, что сохранились в памяти. Ойкава вытянулся, кажется, сильнее, чем он; Хаджиме больше оброс мускулатурой; рога всё так же лихо закручивались в каштановых волосах; улыбка была заразительной.       Под глазами пролегли тени, как у и Иваизуми. Тоору всегда казался печальным, но с возрастом его печаль приобрела какой-то новый, настоявшийся оттенок.       Ойкава, казалось, так же задумчиво рассматривал Иваизуми, не двигаясь с места. Что-то необъяснимое промелькнуло на его лице, от чего Хаджиме вспотел.       Но мир вокруг них не спал.       — Звоните в колокол! Тревога!       — Сюда, тут черный маг!       — Колдовство!       — Созывайте дружину!       Ойкава оживился и театрально вздохнул.       — Предлагаю немедленно же ретироваться, пока нас не посадили на кол за невинные фокусы.       И пока Танака оправлялся от шока, из трактира и отовсюду валили люди и суматоха росла, Иваизуми и Ойкава исчезли. Куда — никто и не заметил. Все были слишком поглощены кратером, оставленным молнией.

***

      Посреди болота, окруженная блуждающими огнями, в объятиях ветвей кипариса, стояла маленькая пузатая хижина из грубо сколоченных бревен. Из трубы на крыше валил дым, тонувший в тумане, а из щелей оконных ставен пробивался теплый свет, слишком яркий для керосиновой лампы или свечи.       Был ведьмин час. Если бы кому-то пришло в голову подойти поближе и прислушаться к тому, что происходило в хижине, он бы услышал тишину и звон стекла — как если бы внутри безумный гений готовил жуткое зелье в приступе горячки.       На самом деле там ужинали два товарища, которые не видели друг друга много лет. Ужинали в тишине — слишком много невысказанного скопилось между ними, требовалось время, чтобы понять, с чего начать. Ужинали с аппетитом, не жалея блюд. Ойкава организовал целый пир.       Оголодавший Иваизуми старался сохранять манеры. Он ел медленно: оттягивал момент, когда придется говорить. Почему-то струсил.       И всё равно такой наступил.       Бежать было некуда. Он сказал:       — Прости меня.       Ойкава отхлебнул чаю.       — За что?       — Я оказался хреновым другом.       — Тогда и я не лучше, Ива-чан.       Они помолчали. Тарелки вскоре опустели, как и бокалы, и тогда Иваизуми спросил:       — Так ты доказал тем рожам в Облачной Академии, что они ошибались?       — А ты стал рыцарем?       Оба попали в точку. Снова помолчали. Наконец, Ойкава ответил:       — Они не ошибались насчёт меня, — странное выражение застыло в его глазах, обреченное и бесконечное. Улыбка казалась вымученной. — И ты не ошибался тогда: я и правда нарывался.       — Ну, тогда и ты не ошибался: я и правда шлюхин сын, — резко сказал Иваизуми. — Другое дело, что всё это не важно, Ойкава. Важны только принципы и то, что ты считаешь для себя приемлемым. В конце концов все получают по заслугам. Я за свою наивность расплатился и в облаках больше не витаю. А ты, похоже, нет. Дуракава.       Уголок губ Ойкавы дёрнулся так, словно он и правда собирался улыбнуться. Почти как раньше. Другу он искренне радовался, видеть его был счастлив, вот только порядочно воды утекло с тех времён, когда Тоору позволял себе тщетные надежды.       — Ты искал меня затем, чтобы попросить прощения? — вопросил он деловито и столь же ровно продолжил: — Извинения приняты.       А далее буквально-таки припечатал с горечью на языке:       — Уедешь с рассветом?       Иваизуми воззрился на него с другого конца стола, как на умалишенного.       А затем осадил себя.       Чего он ожидал? Нельзя сказать, чтобы Ойкава был неправ: Иваизуми и правда чувствовал острую необходимость поставить точку в той неприятной ссоре, однако до сих пор его целью было просто найти друга и покаяться в сказанном, а что делать после, Хаджиме и не подумал.       Возможно, для того, чтобы смыть прошлое, требовалось нечто иное, нежели слова.       Ойкава, казалось, так не считал, но вместо того, чтобы продолжать разговор, он принялся убирать посуду. Руками, не магией. Когда Иваизуми спросил его об этом, он отмахнулся:       — Не твоего ума дело, Ива-чан. Поели, повидались, пора и честь знать.       — Какая честь у наёмника, дуралей?       На это маг кривовато ухмыльнулся.       — Что бы ты ни говорил, а ты всё такой же, какой и был. С принципами и мотней белого плаща за плечами. Кто бы ещё стал искать меня, чтобы извиниться? Мне приятно, Ива-чан, но лучшими друзьями мы с тобой не станем. Я и один хорошо живу.       «Да он в открытую меня прогоняет!» — поразился Хаджиме и уж теперь точно понял, что дальше делать. Знает он эту его тактику, а потому вцепится, как пиявка — не отдерёшь.       И дёрнуло его скривить душой.       — Полкило золотых, которых мне за тебя отвалили, с тобой не согласны, — веско заявил Иваизуми. — Хотел бы я сказать, что меня сюда привели принципы, Ойкава, да врать не хочется.       — Тебя наняли, чтобы меня убить?       — Нет.       Ойкава изобразил задумчивость.       — Отрезать рога?       — Нет.       — Украсть мои книги?       Чёрт, он точно ему не поверил, но Иваизуми мог лишь продолжить игру. И снова ляпнуть, как попугай, стараясь сохранить внушительный вид:       — Нет.       Теперь Ойкава воззрился на него из своего угла, сбитый с толку, и закусил губу в недоумении.       — Зачем тогда?       — Я теперь твой телохранитель, — постановил Хаджиме.       Ойкаве пришлось выделить ему тюфяк и задушить проросшие надежды. Во всяком случае, попытаться.

***

      В деревне на него смотрели с презрением — слушок о наемнике, выбившем дурь из любимого всеми достопочтимого рыцаря, разошёлся быстро. Тот факт, что упомянутый достопочтимый рыцарь шагал рядом с Иваизуми, ничего не менял. Все думали, Танака ведёт преступника. Хаджиме и сам допускал такую возможность.       Рюноске Танака явился на порог рано утром и прождал там с добрых полчаса, пока до обитателей хижины не дошло, что стучит не внутри, а снаружи — настолько невероятным казался факт, что кто-то отыскал обиталище Ойкавы и наведался туда ещё до петушиных трелей.       Вытянутый по струнке и явно смущенный, Танака, тем не менее, вёл себя только с одним ему присущим тактом.       — Я вёл себя неподобающе. Благодарю за урок, — рыцарь низко поклонился перед Иваизуми, который стоял в одном исподнем и даже глаза ещё толком не продрал. Сон какой-то причудливый, не иначе. — Позволь отблагодарить за науку. К какому дому ты принадлежишь?       — Сейчас — к этому, — как на духу, без обиняков выложил непроснувшийся Хаджиме. — Завтра — не знаю.       Танака прищурился. Ойкава засмеялся где-то у Иваизуми за спиной, заставляя проснуться от жгучего стыда.       — Ты рыцарь?       — Наёмник.       — Ты как до такого докатился? Я ученика Укая за версту узнаю!       В былые времена он засмущался бы, но теперь лишь плечами пожал:       — Геройством не прокормишься.       Гость понимающе вздохнул и что-то пробормотал. А затем, видимо, решил взять дело в свои руки.       — Одевайся и пошли.       — Куда?       — К королю.       Не очень-то любил этот Танака отвечать на вопросы: ничего не сказал ни с первой, ни со второй попытки, а больше уж Иваизуми упрашивать не стал. Ойкава, очевидно, мучимый любопытством, пообещал встретить их у входа в резиденцию монарха.       Видимо, не хотел идти через целый город.       Так или иначе, Ойкава был там точно ко времени: стоял как столб, сложив за спиной рученьки. Игривое выражение на лице не могло скрыть цепкого взгляда, обращенному за спину Иваизуми.       — Полагаю, мы больше не персоны нон-грата? — поинтересовался Ойкава у Танаки.       — Рано об этом говорить. И вообще, я звал одного Хаджиме, ты сам навязался. Сам за себя и отвечать будешь.       — Я всегда был очень самостоятельным.       Королевский замок впечатлял и внутри, и снаружи. Каждый, кто заходил туда, чувствовал себя маленьким, начиная с больших дубовых ворот, отворяемых сложным механизмом («Не иначе магия», — глубокомысленно отозвался Ойкава; никто не понял, шутит он или нет), снаружи и заканчивая тяжелыми гобеленами между каменными колоннами, поддерживающими стены, внутри. Как и в любом замке, в коридорах ходили сквозняки, но здесь эти сквозняки были теплыми. Вероятно, король мог позволить себе особую систему обогрева. («Магия», — снова бросил Ойкава с видом знатока, и в этот раз они вполне готовы были ему поверить).       «Как ты это понял?»       «Научи человека читать, дай ему текст и накажи оставить непрочтенным», — начал Ойкава так, словно готовился к этому вопросу. — «Ничего у него не выйдет. С магией принцип тот же. Ты либо видишь её, либо нет».       Танака знал, куда идти. Иваизуми смутил укол завести, кольнувший его при этой мысли, и он быстренько отогнал эту заразу прочь.       Его новый приятель — именитый рыцарь на служении, конечно, он знал, куда идти! Наряду с личным на его щите красовался королевский герб.       Он наказал им ждать, а сам вошёл внутрь, где случился переполох: ему навстречу вышла невысокая девушка в массивных очках. Синий атласный плащ и синяя же шляпа, украшенная звездами, выдавали в ней звездочета, а ухоженный вид и сияние белоснежной кожи — аристократку. Но не в девушке было чудо, а в перемене, произошедшей с Танакой: он опростоволосился в мгновение ока! Всю браваду растерял, как сдулся. Перед этой маленькой хрупкой девушкой беззащитным выглядел именно этот широкоплечий истукан в сияющих латах.       Изменилась даже манера речи — стала робкой, неуверенной.       — К-К-Киёко-сан… привет! — пролепетал безнадёжно влюблённый Рюноске, поклонившись.       Девушка ласково ему улыбнулась.       — Добрый день, сэр Танака.       — Вот уж не знал, что при дворе имеется королевский звездочет, — распустив свои чары и неистовую харизму, заговорил Ойкава. Челка как-то слишком картинно откинулась с его лба. Танака явно напрягся. — Что говорят звезды?       Королевский звездочет странно взглянула на него и ничего не ответила. Она вдруг зачем-то сняла очки и ушла дальше по коридору, не оборачиваясь, вместе с ворохом карт звёздного неба и неопознанных свитков. Щёки у неё немного зарумянились, но это было скрыто в полумраке свечей.       Настроение испортилось не только у Танаки, но и у Иваизуми. «С чего бы?» — неприятно поразился наёмник, но постарался о глупостях не думать.       Первый буркнул:       — Пойдёмте.       В противовес коридорам, приемная зала была залита светом — вошедшим пришлось прищуриться из-за ослепительной яркости. Мраморные полы были начищены до блеска, колонны оплетал цветущий плющ, а в воздухе витал лёгкий аромат цветов и старых фолиантов. Король, восседающий на троне в конце тропинки из красного ковра, пролегающем вдоль всей залы, движением руки звал их к себе.       — Тебе не кажется, что он похож на директора нашей сельской школы? — шепнул Иваизуми Ойкава.       — На заместителя директора, — пробормотал Хаджиме, отчего-то испытывающий небольшой мандраж, хотя говорил больше Танака. Король слушал его внимательно и вдумчиво. Иногда его рука двигалась к волосам. Кажется, он поправлял парик.       — Ваше величество, — как и миллионы просителей до него, Танака начинал, как полагается. Разумеется, после поклона. — Долг требует от меня заботиться не только о благополучии королевства и борьбе со злом, но и о чести, о справедливости. И судьба свела меня с этим достойным воителем, победившем меня в честном бою. Имя ему — Иваизуми Хаджиме. Но по какому-то невероятному стечению обстоятельств сей благородный муж не имеет звания рыцаря, и я, побежденный, при звании, считаю это величайшей несправедливостью.       Иваизуми понял, что будет дальше, ещё до того, как Танака произнёс это вслух.       Из лёгких будто выбили воздух.       — Прошу вас посвятить его в рыцари.       Король поднял брови и долго молчал. Наконец, насмотревшись на Танаку, на Иваизуми и на Ойкаву — совсем немного, потому что маг пялился в ответ, — произнёс голосом скрипучим, как несмазанные дверные петли:       — Какое у сего благородного мужа происхождение?       Иваизуми поджал губы.       — Никакого, ваше величество, — чистосердечно поведал Танака. — Но я вас уверяю, он более чем достоин рыцарского чина. Или… шанса получить его. Доверьте ему испытание. Я готов за него поручиться.       — Я ценю ваше мнение и понимаю, почему вы просите о подобном, сэр Танака, но рыцарь — и без происхождения? Где это видано?       — Гении рождаются отовсюду, и у каждого из них свой путь, ваше величество. И потом… Иваизуми — ученик сэра Укая.       — Сэра Укая? — удивился скрипучий король. Взгляд, которым он смотрел на Иваизуми, стал более заинтересованным.       Какая история связывала их с сэром Укаем? Почему его имя было так известно?       Учитель никогда не говорил с ним о славе.       — Что ж… — причмокнув, как умеют лишь сытые власть имеющие, король глубокомысленно уперся пальцем в подбородок, — в таком случае, я дам Иваизуми Хаджиме шанс. Если он подаст заявку на участие в турнире через семь месяцев и одержит в этом турнире победу, тогда он получит рыцарское звание. Для участия и только он получит грамоту с королевской печатью.       И всё — из-за имени сэра Укая.       Конечно, ведь сам по себе он ничего не стоит.       Так чего ради?...       — Я отказываюсь, — твердо произнёс Иваизуми. Танака и Ойкава замерли рядом с ним.       Хаджиме достаточно сильно желал когда-то быть рыцарем и достаточно прожил без этого звания, чтобы понять, что он не желает быть заложником имени своего учителя.       Король, казалось, тоже был удивлён, но не уделил этому особенного внимания. Он лишь махнул рукой.       — Королевские указы обсуждению не подвергаются. Будет тебе грамота, а как с ней поступить — решишь сам.

***

      — Почему ты отказался? — спрашивал его позднее Ойкава.       — Я уже понял, что в рыцари не гожусь. Кто стал наёмником, тот навсегда потерял свою честь.       — Даже у прачки есть своя гордость, Иваизуми. Орла не спрячешь.       С другим человеком он не стал бы спорить — смолчал бы, да и дело концом. Но в случае с другом всё было иначе: отчего-то ему очень хотелось, чтобы Тоору понял.       — Слушай, Ойкава, не для того сэр Укай подарил мне меч, чтобы я становился наёмником. И учил не для этого. Когда я встал на этот путь, я потерял право называться его учеником. Когда я пролил кровь ради денег, потерял и право быть рыцарем. Я не заслуживаю почестей только из-за его имени. Мои руки замараны по самые плечи.       И, может, Тоору понимал — глаза у него мудрые были, потухшие такие, грустные, словно лично всё это встречал — но принимать почему-то отказывался.       — Тебе надо, чтобы тебя любили просто так, за благородство и честь, за великие подвиги? — поднял он брови. — Мир так не работает, Иваизуми. Добро остаётся незамеченным, а зло бросается в глаза. Если нет менестреля, чтобы прославить твои подвиги, или старинного рода, чтобы привлечь внимание вельмож, или, как в твоём случае, человека, который способствует продвижению к успеху, так тебе и оставаться презренным наёмником. Притом, как видно, презренным самим собой, что намного хуже, чем другими.       Ойкава сам так жил, и последний человек, которому он пожелал бы такое, был Иваизуми. Хаджиме долго молчал, прежде чем заговорить вновь.       — Не обязательно быть рыцарем, чтобы творить добро, — огонь решимости горел в нём ярче солнца. — Мне не нужна слава и людское одобрение. Чтобы жить в согласии с самим собой, мне достаточно делать что-то хорошее.       «А мне достаточно?» — задумался Ойкава, но виду не подал. Сейчас он стремился похлопотать о судьбе друга, который заслуживал много больше, чем имел.       — И иногда плохое, чтобы прокормиться? — уточнил он, внимательно вглядываясь в наёмника, которому совершенно не подходила эта профессия.       Иваизуми напрягся и отвернулся.       — Прими предложение, — настаивал Тоору.       — Нет, Ойкава. Я не достоин этой чести, и не нужна она мне. Такой ценой. К тому же, сегодня был последний день подачи заявки. И хрен с ней. Я всегда могу быть странствующим… героем. Для этого не нужны никакие грамоты, звания и гербы.       — Героем без страха и упрека? — спросил Ойкава со слабой улыбкой, как будто бы отступив.       — В ужасе и измаранных подштанниках, — фыркнул Иваизуми и занялся похлебкой, которую они приготовили в две руки.       Тем не менее, в тот вечер, составляя списки участников турнира для первого тура, писари вывели на бумаге ещё одно имя — знаки, обозначавшие «один», «скала» и «родник». А напротив — «усмирение дракона».       Когда Иваизуми уснул, обнимаясь с ножнами, Ойкава долго смотрел на него в темноте в глубокой задумчивости.

***

      Деревья утопали в мерзости — черной жиже, погубившей плоды. Сады были беспросветно загублены, урожай — мертв, и пусть в деревне оставались запасы зерна и мяса, их ждала голодная зима и печальное будущее. Никто не знал, чем вылечить деревья.       И когда местный священник, Тсукишима Кей, наиболее образованный из местных жителей, совсем отчаялся в попытках очистить стволы от неизвестной жижи, он обратился к магу, проживающему в топях, — Ойкаве Тоору. Скверные слухи о нём ходили, конечно, но ни один не гласил, что безрукий волшебник, беспомощный. Наоборот, скорее, — очень деятельный.       А уж смекнуть, какой слух правда, какой — ложь, Тсукишима Кей примерно мог.       Да и не первый раз он к нему обращался, пусть даже и звал его Ойкава доставучим прозвищем «Очки-чан».       Можно и перетерпеть ради благого дела.       Дело житейское: где духа назойливого выгнать, пугающего детвору, где лекарствами подсобить, где разбойников отправить по тропинке прямиком в лесную пущу. Вера — это, конечно, хорошо, но не слишком действенно.       Иногда требуется благодеяние в свои руки взять.       Так считал Тсукишима Кей, который вёл класс в деревенской школе и, помимо прочего, втайне увлекался наукой.       А ещё прекрасно читал в сердцах.       И потому не мог не заметить, что с тех пор, как Ойкава стал приходить не один, а с напарником, что-то в маге переменилось в лучшую сторону — будто надрыв в душе сростался.       И не было этому напарнику цены, когда сила требовалась, ловкость или смекалка профессиональная. Дурной только оказался: денег не брал. Зато Ойкава от платы не отказывался, заботясь о порядках трудового кодекса.       Похоже, эти двое были давними близкими друзьями.       Помнится, в тот раз, с деревьями, Тсукишима подслушал, как они обсуждали, как проблему будут решать. Ойкава собирался через зеркало кого-то доставать, а Иваизуми — напролом пойти, в лес, чтоб этого кого-то собственными руками схватить. И спорили они, чей способ окажется действенней, от рассвета до заката.       Жижа исчезла на следующий же день.       Из деревни Ойкава ехал верхом — на спине Иваизуми, который пыхтел с красной рожей, но от ноши не отказывался.       В другой раз, когда Тсукишима Кей видел эту двоицу придурков, они снова поспорили. Селяне забаррикадировались в церкви, в двери которой кто-то неустанно стучал, напридумывали себе ужасов и отказались выходить, пока Тсукишима, «святой человек, к которому зло не пристанет», не приведёт помощь. Ойкава утверждал, что никто из селян не додумается просто выйти за дверь и посмотреть, кто стучит. Иваизуми— уверял в обратном. А потом какой-то мальчуган вспомнил, что у него под кроватью целая тарелка конфет, и открыл дверь, за которой ничего не оказалось.       Ойкава, помнится, тогда скис и обернулся к товарищу с выражением решительной скорби.       А Иваизуми просто сказал ему:       — Ничего не потребую. Свободен.       И маг воспрянул духом.       — Как по-рыцарски! — воскликнул Ойкава с лукавой улыбкой, потёр ладони хорошенько. — Ну, а я потребую. Отыграюсь будь здоров! — и засмеялся, злодей. Из деревни они ушли плечом к плечу, каждый — самостоятельно.       Бывало, ссорились эти двое, пререкались часто, но всегда — плодотворно, в этом им не откажешь. Тсукишима Кей не видел и не знал всего, что происходило между ними, но наблюдать за ними ему всегда было любопытно.       Правда, вскоре в деревню вернулся Ямагучи, и у него появились иные заботы.

***

      Ойкава достаточно часто наблюдал за воронами, чтобы понять, что эти были не такими, как все. Они обыкновенно были одинаковыми, безликими, глупыми — просто таким, должно быть, жилось.       А эти думали.       Серьёзно. В их глазах светился разум.       — Дурь несешь, — высказался Иваизуми, когда Тоору поделился с ним своими размышлениями. Хаджиме протянул ему какое-то благовоние, которое было необходимо магу для очередного ритуала, чтобы не заблудиться в зеркальном мире. — Как тебе?       Ойкава сделал вид, что задумался, и глубокомысленно изрёк с явным одобрением:       — Ванильнонепродыхательно.       Иваизуми со вздохом отдал продавцу монетку.       А потом пришли их хозяева. Воронов, разумеется.       Маги из Карасуно.       Двоих из них Ойкава когда-то знал лично, и если первый знакомец сохранял холодность, то второй, увидев его, тотчас прыгнул к нему, как радостный назойливый сверчок.       — Ойкава-сан! — приветствовал его Хината Шоё, такой же рыжий, громкий, мелкий и восторженный. — Владыка леса, отрывающий руки незваным гостям, покусившимся на то, что для них не предназначено. Хозяин хижины чудес и ужасов, пред которым трепещет сам Ушиджима Вакатоши!       Продавцам на рынке и всем вокруг стало немного неловко от несоответствия слов Хинаты и его фривольного поведения. Он будто увидел бога.       — Рад тебя видеть, Коротышка-пирог, — натянуто улыбнулся ему Ойкава. — Мне пора.       Хината посерьёзнел и догнал его в два прыжка.       — Подожди, — остановил он его за руку. — Мне очень жаль, что тогда так вышло. Я ведь… знаешь, я ведь списал у тебя. Большую часть теста, ту, что оказалась верной. А тебя не взяли… Но ты и без Облачной Академии справился! — неприкрытое восхищение в словах Хинаты даже Ойкаву заставило испытать неловкость. — Не зря тебя зовут Великим Королём волшебного мира!       Ойкава моргнул.       — Великим… Королём?       — Да, все маги так говорят.       Отшельник, изгнанник, изгой — и Великий Король? Кагеяма, стоящий поодаль, утвердительно кивнул, когда Тоору перевёл недоумевающий взгляд на него.       Ойкава не поверил.       — Кенма мне много про тебя рассказывал!       — Зато мне Кенма не рассказывал ничего.       — Так я расскажу!       Хината болтал без умолку весь день и заставил Ойкаву вместе с Иваизуми отужинать с магами из Карасуно. Тоору, признаться, не слушал: иногда поддакивал, кивал головой, параллельно разговаривал с Хаджиме, Сугаварой Коши — седым провидцем — и Асахи Азумане, обладателем волшебных волос.       И будто бы всё так и должно было быть.       И будто не было этих лет одиночества.       Будто тьма не протягивала к нему свои костлявые пальцы.       Он что, всё это придумал?

***

      Девушки увивались за Ойкавой хвостиком, и ему их внимание очень льстило. Несмотря на жуткие слухи о том, чем он занимался в несуществующих подземных лабораториях, примечательные рога и злые языки стариков, а может, и благодаря всему этому, поклонниц к нему выстраивалась целая очередь. «Аура тьмы», прилипшая к магу, словно репейник, только вселяла в наивные сердца романтические иллюзии, заставляя красавиц заглядываться на харизматичного «злодея» и воображать себе розовые замки.       Ойкава, как назло, был обходителен с каждой мадам, отдававшей ему предпочтение.       Иваизуми это бесило. И до того это бешенство занимало его, что своих поклонниц он в упор не замечал.       Иногда на расшаркивания и взаимный обмен комплиментами уходили не минуты — часы драгоценного времени, и вместо того, чтобы обедать в харчевне, Хаджиме ждал, пока Ойкава закончит флиртовать с каждой встречной.       Нет, он, безусловно, заслужил лавры. Но Иваизуми всё равно злился.       — Грустишь, что никто не флиртует с тобой, Ива-чан? — дразнился посмеиваясь Ойкава. — Все девушки просто пугаются твоей суровой физиономии.       — Завали, Дуракава.       — Возможно, тебе стоит посмотреть на молодых людей вокруг, — продолжал Тоору невозмутимо, зная, что Иваизуми взбесится и уйдёт в харчевню один.       Уж Ойкава-то на молодых людей вокруг не смотрел — за косами девиц их было не видать.       И глазка не бросит ведь.       Когда у него появилась девушка, стало вообще худо. Если Тоору не корпел над фолиантами до крови из носу, он проводил всё время с этой девицей, которая постоянно требовала внимания, ласки и подарков.       И пока Иваизуми боролся с чудовищами по просьбе селян, которые приходили, вообще-то, за помощью Ойкавы, тот проводил время со своей пассией. Ворковал и лобызался. Ещё и подмигивал, бывало, Хаджиме, если случалось глаза открыть в самый ответственный момент.       Аж зубы скрежетали.       Обыкновенно в дни свиданий Ойкава приходил на выручку уже тогда, когда было слишком поздно. И даже тогда не рвался вмешиваться. Вот, например, как-то раз явился, одетый с иголочки, встал и смотрел, пока Хаджиме плясал в грязи вокруг щупалец той ещё чудины, весь в слизи и земле. Когда чудина была успешно прогнана, Иваизуми плюхнулся прям в грязь и утер пот со лба. В груди горело огнём, ухо, по которому пришелся удар ещё в начале боя, гудело.       — И ты просто стоял и смотрел, маг? — возмущенно спросил Хажджиме.       — Рад, что ты заметил, — улыбнулся Ойкава во все тридцать два. То есть, тридцать: пары зубов мудрости ему не доставало. — А ты хорош.       Иваизуми сплюнул на землю кровь.       — Спасибо, нахрен. Как пообщался?       Ойкава отмахнулся.       — А, она меня бросила. Пошли рожу латать.       Иваизуми наградил его долгим взглядом, пытаясь поймать какие-то логичные в данной ситуации эмоции.       — А че ты не убиваешься?       — Было б по кому убиваться.       — Хорошо же ты к людям относишься, бармалей паршивый.       Ойкава развёл руками.       — Мне её обманывать надо было, что ли? Накормить обещаниями, которые я никогда не стал бы выполнять? Лучше уж разойтись без обид.       — Она наверняка тебя ненавидит.       — Что поделать.       Он помог Иваизуми встать. Прихрамывая и опираясь на него, герой без страха и упрёка побрёл прочь с места сражения. Ойкава тоже хромал — почти незаметно, из-за застарелой раны.       — Тем более, зачем нужен кто-то ещё, когда у меня есть Ива-чан, — шепнул он Хаджиме, приобнимая за талию. Иваизуми засопел и толкнул его в бок, чтоб заткнулся. Ойкава скорчил обиженную рожицу.

***

      Иваизуми боялся заговорить о своих чувствах.       Злился, ревновал, боялся, что однажды Ойкава уйдёт, заинтересовавшись очередной девицей или делом всей жизни, а ещё больше боялся, что даже если признается, ничего у них не получится.       Всё было сложно.       Ойкава и сам это прекрасно понимал, стараясь отбросить пугающие мысли прочь. Они лишь недавно снова стали друзьями, так зачем рисковать и пытаться стать кем-то ещё?       Слишком он дорожил их отношениями, чтобы рисковать испортить.       Однако Тоору сам себе врал и будто бы подсознательно пытался Иваизуми испытать: флиртовал со всем, что движется, неустанно, со всей харизмой, даже девушку завёл, а Хаджиме было всё равно. Откуда ж Ойкаве знать, что скрывалась за хмурой маской отчаянная ревность и страх, такой же, как у него самого. Об отношениях они никогда друг с другом не заговаривали, болтовня о девушках и даже о парнях, когда Ойкава осмелился спросить, уходила вникуда. И Тоору почти опустил руки.       А в глубине души надеялся подтолкнуть Иваизуми к первому шагу, потому что сам он ни за что не осмелится.       Обоим казалось, что каждое простое действие, которое они выполняют вместе, полно неловкости и какого-то напряжения, но и Ойкава, и Хаджиме убеждали себя, что выдумывают. Видят то, что хотят видеть.       Однако когда Ойкава в очередной раз как-то плохо пошутил, а Иваизуми улыбнулся и бросил что-то ёмкое в ответ, пока они занимались стиркой, и их руки неожиданно встретились в мыльном тазу, а взгляды пересеклись, они поцеловались.       Ужас первых секунд отступал по мере того, как каждый из них понимал, что никто не стремится прерваться.       И до того они увлеклись, что ботинки залили мыльной водой, позабыв, что на дворе делается — там Тсукишима с Ямагучи чай пили.       Наконец, Ойкава опустил тяжёлую ладонь на грудь Иваизуми, прервал поцелуй, пытаясь отдышаться. Остановил Хаджиме, когда тот снова подался вперёд.       У обоих кометы стояли перед глазами, лица порозовели, сердца в пляс пустились — свершилось!       И всё-таки было что-то мрачное в лице Ойкавы, из-за чего он отступил на пару шагов, не глядя на него, а Иваизуми почувствовал себя очень глупым.       — Я слишком тёмный для тебя, — прошептал маг и зашёл в дом. Иваизуми пошёл было за ним, но остановился. Тсукишима с Ямагучи как будто бы ничего не заметили.       Что за глупости?       Хаджиме решительно ничего не понимал.       Но то, что тогда показалось ему лишь отговоркой, серьёзно беспокоило Ойкаву.       До того дня, когда они увиделись снова, Хаджиме прокручивал эти слова у себя в голове снова и снова, пытаясь понять, как всё исправить, и заставить Ойкаву поверить.

***

      Из года в год владыка леса, Великий Король Ойкава Тоору совершал традиционный обход захолустного болота, которое считалось его домом. Его задачей было проследить, чтобы деревья и растения не болели, а охотники и любители клюквы не забирались туда, куда не должны. Проверял он и магические барьеры, которые ограничивали его владения и скрывали их от посторонних глаз. От глаз Ушиваки в первую очередь.       Из года в год владыка леса, Великий Король Ойкава Тоору редко общался с соседями. Но в этот год, увидев в роще мага, он подошёл поздороваться.       — Чудный чудной вечер.       Кошачьи глаза обратились к нему, маг приветственно кивнул.       — Нечасто удаётся свидеться с самим Великим Королём.       Ойкава смущенно почесал за рогами. Маг перед ним выглядел немного не от мира сего: балахон с махрами и крепкий деревянный посох выдавали в нём лесовика-луковичка, волшебника, предпочитавшего уединение мирским суетам и практически сливавшегося с местной флорой и фауной. Звери признавали их за своих, и они часто заводили фамильяров. Вот только сами лесовики-луковички обычно не имели на себе «меток зверя» и практиковали исключительно светлую магию. Кошачьи глаза выдавали в маге человека неординарного. От него прямо-таки веяло лесом, теплом и мудростью.       Звали его Кенма Козуми, и у ног его сидел учёный чёрный кот с умной мордой.       Нечасто Ойкаве доводилось встречать волшебника с «аурой зла», избравшего тот же путь, что и он. Он не удержался:       — Почему ты поселился в лесу?       Кенма деловито гладил кота между ушей и не то чтобы оценил важность вопроса.       — Потому что мне нравится жить в лесу, естественно.       — Да, но ты мог бы не бороться против своей природы. Я ведь вижу.       Кошачьи глаза обратились к нему.       — Я не борюсь против своей природы, — ответил Кенма и раскрыл ладонь к небу, пошевелив пальцами. Ветер сорвал с ближайшего дерева несколько зелёных листьев и закружил их по спирали. Энергия, которую Ойкава почувствовал при этом, была знакомой. Той самой, которой он боялся, как огня. — Магия — всего лишь инструмент. Что белая, что чёрная. Всё равно что меч. Её можно использовать, чтобы порабощать народы, но ещё — чтобы их спасать. Любую, Великий Король.       И в тот день Ойкава, замкнувшийся в себе сильнее, чем когда-либо, стал кое-что понимать.

***

      Воздух гудел от напряжения. Сидя в позе лотоса, Ойкава погрузил себя во что-то вроде медитации — особое состояние разума, пребывая в котором было совершенно необходимо не отвлекаться ни на что из внешнего мира, чтобы получить желаемый результат. Благовония поддерживали его память о действительности, позволяя сохранять связь с землёй. Энергия клубилась вокруг тысячей змей. Змей, которых Ойкава больше не боялся.       Те самые ванильнонепродыхательные благовония.       Тоору старался о них не думать, потому что чувствовал себя глупым трусом.       Теперь, когда он вглядывался во мрак, мрак больше не смотрел на него в ответ.       Тьма просто существовала, подчеркивая отсутствие света.       Но стоило двери хлопнуть, Ойкава тут же вышел из транса, хоть и не подал виду.       Сам же ведь письмо выслал.       Было кое-что ещё, что привязывало его к реальности куда сильнее, чем аромат ванили, хотя и то, и другое теперь ассоциировалось друг с другом.       Иваизуми терпеливо ждал на пороге, серьёзный и угрюмый, с бумажным свёртком в руках, наполнял пространство теплом от своего присутствия и сладким запахом ватрушек.       Ойкава, не удержавшись, приоткрыл глаз, чтобы взглянуть на него. И мысленно поклялся себе, что никогда не отвернётся снова.

***

      — Ты знаешь, Ойкава, я искал тебя повсюду, пока совсем не отчаялся, оставлял за собой следы и бесцельно бродил по свету, надеясь, что нас сведёт с тобой фатум, чудо, хотя бы злой рок. Что угодно. Знаешь, похоже, Вселенной не всё равно, раз она снова свела нас вместе. Может, я всё-таки смог искупить свою вину перед тобой. Ты меня простишь?       — Ива-чан, у меня ведь твоих ужасных портретов спрятана целая коллекция. Я давно не держал на тебя зла: стыдно признать, слишком занят собой был, вбил себе в голову дурь. Когда отовсюду говорят, что ты — чудовище, тяжело не поверить, понимаешь? Ты меня прости. Мне не следовало уходить.       — А может, мы два глупца, которые должны были разойтись, чтобы сойтись снова.

***

      О тёмном маге и наёмнике, его сопровождающем, слухи ходили разные — добрые и злые, малые и большие, полные приключений и невероятных тайн. Несусветные сказки пересказывали из уст в уста, непреложные истины приукрашали любопытными деталями. Говаривали, маг рогатый из девственной крови силу черпает, а наёмник ему эту девственную кровь, собственно говоря, поставляет. Но это так, в лирическом отступлении от главной истории, в роли которой похождение на чудо-юдо какое выступало или битва с именитым врагом. Никто не говорил о том, что вместо девственной крови маг использовал обычную поросячью, чьи свойства, в сущности, такие же, как у любой другой.       Много ошибок было совершено в прошлом, ещё больше плодилось в настоящем, а в будущем — там уж как знать.       Глупые то ошибки были или нет, на то уж воля судить не Ойкаве и не Иваизуми, и никому, кто иже с ними ошибался. Ежели ошибки были бы умными, их бы отродясь не существовало. А уж потом, когда осознал-передумал, все ошибки глупыми кажутся.       По-разному об этой двоице говаривали: кто добрым словом поминал, кто злым. Одно всё это — сплетни.       Злых языков извечна полно, да и от добрых, как ни глянь, добра не больше: что толку от комплиментов и слов лестных, коли сам себя не любишь? Ойкава начал дар свой принимать, когда у самого мозги на место встали, не раньше и не позже. И зажил счастливей, со злыми языками и добрыми вокруг.       Да и Иваизуми не раньше на турнир собрался, чем доказал себе, что достоин: вымолил все грехи свои перед собой же с лихвой и избытком, за подвиги взявшись. Менялись слушки-то о нём и о маге тёмном, с которым он путешествовал, крутились так, что и не уследишь, и помалу-помаленьку начали говорить о нём как о рыцаре странствующем, а не наёмнике презренном. Пусть и звания не было при нём никакого, помимо грамоты королевской.       Хороша была жизнь кочевная, да бесцельная.       — В оруженосцы человек нужен, Ойкава, знаешь кого-нибудь на примете?       — Никак на турнир собрался, Ива-чан? А кто артачился?       — Отстань, дуралей лицемерный.       — Себя рекомендую.       — Носки мои стирать будешь и мечи таскать?       — А с этим сам справляться будешь, заставлю для тонуса. Чем помогу — так советом. Всегда, как не попросишь.       Иваизуми сделал вид, что задумался, явно пародируя Ойкаву.       — «Маг и Рыцарь» — неплохая выйдет баллада, если кто написать решится, — высказался он, вопросительно глянув на Тоору.       А он переплёл свои пальцы с его.       — «Рыцарь и Маг» звучит лучше.       И с этого момента, проведав о дорогах, сделавших рыцаря и мага теми, кто они есть, мы можем воротиться к их будущему, которое ещё не написано.       В нём — тепло и свет, любовь, прошедшая проверку годами, и мечты, воскресшие из пепла.       Следующий бой Иваизуми предстояло выстоять против Льва Хайба — рыцаря, которого поддерживал маг Кенма, вышедший из леса Некомы. Противник был намного крупнее Хаджиме.       — Что будешь делать? — поинтересовался Ойкава у Ивы-чана накануне поединка, пока он заканчивал с доспехом.       Хаджиме защёлкнул латы на руке и спокойно взглянул на Льва с другой стороны ринга.       — Начну исправлять свои ошибки, — ответил он и обернулся к Тоору, крепко поцеловал его в губы без лишних сантиментов, но так, что у Ойкавы волосы вокруг рогов дыбом встали и ноги подкосились. — Начну с четырнадцатой, — грубый голос Хаджиме прошиб мага мурашками, и он, поверженный, смотрел рыцарю вслед, когда тот задвинул забрало и вышел на арену.       Впоследствии их стычки с Львом Хайба стали поистине легендарными, как и много других — с Кентаро Кьётани из Сейджо, с опытным Акитеру, братом Тсукишимы...       Но поединки эти и прочие — совсем уже другая история.       Эта заканчивается Ойкавой и Иваизуми, обедающими вместе у судейской палатки после выигранного боя. Аппетитный дымок поднимается от их горячих мисок и уносится ветром, привлекая внимание учёного чёрного кота, следящего за ними жёлтым глазом.       В конце рыцарь, когда-то бывший наёмником, целует пальцы тёмного мага, с которым странствует, ещё не зная, что его имя прославится по всему королевству. А тёмный маг колдует для него лепестки роз, которыми рыцаря когда-то обделяли поклонники.       И рыцарю не нужны цветы иные, кроме этих. И магу не важно, что говорят вокруг.