Poems about my (our) love

Ночь. Время полное загадок и сладострастных иллюзий, волшебных грез, спокойных мыслей. Время, когда все вокруг затихает, и тишина эта пеленой стелится по всей земле. Никто не вправе ее нарушить. За окном красуется темное небо, полное бледных звёзд. Их холодное сияние миллионами огней впускают в голову вереницы светлых, нежных желаний. Блаженное безмолвие и журчание ручья неподалеку умиротворяют. Все кажется смиренным, но сказочным. Проснувшись, парень едва разлепляет глаза, жмурясь от не очень яркого, но назойливого света. Томо лениво приподнимается, зевая, сразу замечая впереди за долгое время ставший родным силуэт. За письменным столом, вернее, сложив на него голову и руки, тихо спал Казуха. Под щекой виднелась его закрытая, слегка потрёпанная временем тетрадь. Небольшой светильник отбрасывал тусклый свет на его умиротворённое лицо, и лёгкие тени от темных ресниц необычно украшали веки. Грудь медленно вздымалась от спокойного дыхания. Что греха таить, Томо снова им залюбовался. Залюбовался своим сокровищем. — Ох, Казуха, — вздыхает в пустоту он, поднимаясь с кровати и ближе подходя к спящему парню, — Сколько раз я уже говорил тебе не засиживаться допоздна. Так случалось часто. Ронин чувствовал, как внезапно находит на него вдохновение, причем, в самое неподходящее для творчества время, бросал все на свете, быстро вытаскивая тетрадь для записей. Ночь, когда было время восстановить силы и поспать, пропадала за зря. Томо это совсем не нравилось, но и прерывать полет этой души не хотел и считал, что не имеет права ограничивать его в новом шедевре. Для них обоих шедевре. Он пользуется случаем, чтобы неслышно приблизится к обмякшему телу. Разгрести небольшой бардак из черновиков подле него, пару раз «невзначай» касаясь лица и волос. В стороне Томо находит исписанный лист на верхушке небольшой стопки таких же. Множество аккуратных иероглифов, слов. Их трепетные значения. Он мог смотреть только на это часами. Но почему-то аккуратно написанное слева хокку привлекает его внимание больше всех. Глаза ловко пробегаются по строкам. «Хоть времени нет, Все равно я… Люблю тебя». Это ведь… признание Казухи кому-то? Причем, столь драматичное. И красивое. Томо нравится каждый его стих, а этот зацепил его ещё больше. Только вот тяжёлый камень ревности на мгновение поражает сердце. Он всегда надеялся, что теплые слова Казухи, что его улыбка, что всё его счастье — направленно к нему. Пусть и звучит это весьма эгоистично, Томо просто не может по-другому. Одна мысль, что в моменты его отсутствия кто угодно может зацепить ронина сжимала горло и душу. Парень быстро отгоняет от себя это, снова возвращаясь к своим грёзам и лежащему перед ним листочку бумаги, и замечает сверху зачёркнутые (видимо, неудачные) строчки, творческие муки. Где написано его имя. Секунду он будто складывает в голове все мысли по местам. И улыбается так, будто сердце его наконец стало полным. Будто что-то встало на место так идеально, что слезы почти хлынули из фиалковых глаз. Что-то невообразимо светлое случилось в его жизни. Он ласково смотрит на лежащего головой на столе Казуху, мягко проводя ладонью по его мягким волосам. — Вот значит как, — Томо аккуратно поднимает его на руки, стараясь не разбудить, даже говоря полушепотом. — Спасибо, Казуха. Он доносит и опускает его на кровать также бережно, смахивая спадающую на лицо светлую прядь, укрывая лёгким одеялом от прохладного сквозняка. А сам садится за стул, подцепляя пальцами каллиграфическую кисть. *** Ярко-красный рассвет распахивает завесу предутреннего тумана. Лучи, уже далеко не первые, озаряют огромные горы, склоны, леса. Назойливое солнце побуждает распахнуть закрытые веки. Казуха просыпается не сразу, ворочаясь и тщетно пытаясь скрыться от света. Он не помнит, что делал этой ночью, но ощущение такое, будто не спал совсем. Не остаётся выбора, кроме как лениво потянуться и открыть глаза. Резкая мысль накатывает внезапно: Томо рядом нет. Ни на кровати, ни в комнате. Сердце предательски ускоряет ритм, он ничего не может поделать с волнением. Быстро осмотревшись ещё раз, он цепляется глазами за свою и чужую катаны в углу. Вдох сразу даётся с облегчением. Видимо, вышел на улицу. Казуха невольно вздыхает: на ум снова лезут тягостные мысли. Что если он проснется однажды, понимая, что Томо не просто в другом городе, потому что их разделили странствия — в другом мире? Что не будет больше шанса взглянуть на него, улыбнуться, а затем увидеть такую же светлую улыбку в ответ? Не будет шанса признаться, что любит очень сильно и отпускать ни за что не хочет? Только всё, что он может делать сейчас, это писать сладостные строки для одного лишь человека в этом мире. Вкладывая туда все прекрасные слова, идущие от самого сердца, от самой его великой любви, молчаливо пряча и чувства, и драгоценные тетради, и листы. Далеко в себе. Далеко на дне походной сумки. Казуха знает: в один момент Томо решится на тот поединок окончательно. Возможно, не предупредит даже, сказав, что уходит ненадолго в другое место. А уйдет навсегда. И больше никогда не будет времени поведать правду. Нет, он очень этого хотел. Хотел открыться и странствовать вместе не как друзья — как пара. Но пошатнуть их дружбу для ронина значило подорвать их близость за столько проведенного времени вместе. Он ни за что не хотел и таким способом лишаться последней надежды. Он быстро мотает головой, пытаясь успокоится и вернуть на лицо светлую улыбку. Привычно нежную, беззаботную. Поднимается с кровати, замечая оставшиеся со вчерашнего дня письменные принадлежности на столе. Им ведь сегодня снова отправляться в путь, да и к тому же наводить беспорядок в чужом доме было бы верхом неуважения. А вдобавок ко всему, вспоминая, что он писал совсем недавно, волна смущения и резкого страха накатывает на него одним махом. Томо явно не должен увидеть эти весьма интригующие предложения, нет! Одна только мысль вызывает столько смешанных чувств, и не понятно, какое из них станет роковым. Томо точно не должен был увидеть это. Конечно, если бы не увидел уже. Казуха подскакивает с кровати, в момент оказываясь около письменного стола. Ещё немного сонная голова не сразу воспринимает информацию, и он просто складывает все бумаги в сумку. Кроме одной. Казуха с какой-то даже надеждой перечитывает собственный стих, заодно оценивая его. Мало ли, что несвязное может прийти на уставшее сознание ночью?.. Стоп. Парень натыкается взглядом на ещё одни строки, аккуратные, чуть поодаль его собственных. Их он не припомнит и решается прочитать. «Я время найду, Только дай Тоже любить тебя.» Казуха немного краснеет, понимая, что не писал этого. А потом различает в них аккуратный почерк Томо, улыбаясь и краснея ещё больше, прижимая несчастный лист к груди так сильно, к тому месту, где быстро-быстро колотится от радости сердце. От радости, несравнимой с никакой другой в его жизни… ...«И буду любить, Пока не разделят Столетия. Буду любить, Пока не рассыплется в прах, Тело. И даже в жизни другой, В жизни другой, Загробной. Вместе мы будем Верь в это. Ты и я», — гласило их новое, слишком длинное для хокку, но безумное короткое для всех чувств стихотворение…