Темнота

После концерта пришлось задержаться. Обсуждая с оргами завтрашнее почти спонтанное мероприятие, на котором им предстояло с остальными артистами играть четыре песни, Шурик устало и отстраненно подумал, что вообще-то этим должны заниматься нанятые им специально обученные люди, а не он, взмыленный и потный, но стоило только немного ослабить контроль, как все почему-то начинало идти по пизде… В полночь в «Роза Холл» было непривычно тихо, так, что каждый шаг разлетался в стены шуршащим и леденящим душу эхом. Шурик только успел взяться за дверную ручку их общей с Лёвчиком гримерки, как по всему зданию вдруг пронесся отдаленный гул, замигали под потолком лампочки – и в следующую секунду везде наступили тишина и непроглядная темнота. - Приплыли. Вот дерьмо. Пиздец… - Шура ввалился в гримерку, стараясь ни обо что не споткнуться, на ходу нащупывая в кармане телефон. Не закрывая дверь – толку, темно, что там, что здесь, даже квадрат окна почти не выделяется – подсветил фонариком. Заряда, как назло по известному закону Мерфи осталось на самом донышке, еще чуть-чуть, и позвонить никому будет нельзя. Впрочем, кто будет ему звонить, когда все давно разъехались, и если еще не спят, то наверняка гудят в каком-нибудь кабаке? Дети и Лизка наверняка так точно спят. И Лёвчик спит. Только он по ночам все проблемы решает. Устало шагнул к шкафу, на ходу расстегивая сценическую куртку и почти наощупь нашаривая свою одежду. И чуть не подпрыгнул, когда услышал: - Шурик? Это ты? В дальнем углу на диване обрисовалась смутная, но очень знакомая тень. Да и глаза со временем стали привыкать к темноте и что-то видеть. - Лёвчик? Ты, что ли? - Угу. - Ты чего… чего не уехал? Натягивая свежую футболку, Шурик осторожно двинулся к окну. Гора позади концертного зала, обычно залитая ночью ярким белым светом прожекторов, была сейчас погружена в полный мрак. Ни огонька кругом, ни самой малюсенькой звездочки… - Тебя ждал, - Лёвчик завозился на своем диване, продирая глаза. – Но не дождался и задремал. А что, нельзя? - Ну почему сразу нельзя… Последнее время с этим новым туром словно бы все идет наперекосяк. Вроде все в порядке, а тем не менее, очень хочется на пару часов затормозить эту планету, а лучше раскрутить ее в обратную сторону, чтобы не надо было никуда бежать, ехать, лететь, решать какие-то дела. И еще что-то беспокоит последнее время, как заноза старая, только что - понять бы. А некогда. - Что случилось-то? - Хрен его знает. Света нигде нет. Может, лавина где-то сошла? Авария на подстанции… - Угу, - согласился Лёвчик. – Это тебе не Москва… Шурик развернулся, прижался спиной к подоконнику. Увидел, как в темноте вспыхнул огонек зажигалки. И как поплыл белый тонкий дымок. Лениво поинтересовался: - Думаешь, здесь можно курить? - Нет, конечно, - прямо в темноте было понятно, что Лёвчик ухмыляется. - Но сейчас на это как бы пофиг, всё все равно отрубилось. Проветрим потом. Будешь? - Буду. - Иди тогда сюда, - и протянул руку. Шурик коснулся его ладони, машинально отмечая, что рука у Лёвчика непривычно холодная, почти заледеневшая, да и сам он в этой своей декольтированной жилетке на голое тело валяется на кожаном диване рядом с окном, из которого дует… - Держи, - прикурив от своей, всунул сигарету Шурику прямо в зубы, чуть подвинулся, уступая место рядом. И признался совсем тихо. – Не люблю темноту. Ну… такую неожиданную. И телефон у меня совсем сел. Какое совпадение. Все всегда у них одинаково. Впрочем, неудивительно. Шурик усмехнулся, свободной рукой обнимая Лёву за озябшие плечи. Согреть, хоть немного, хоть так. Некоторое время они молча курили, и только оранжевые маячки сигарет разгоняли мрак. Потом Лёва спросил: - Ну и что будем делать дальше? - А что ты хотел бы?.. – дурацкий вопрос. - Не знаю. А вдруг еще долго света не будет? - Мда, ночевать здесь реально как-то не улыбается. Наверняка ж есть еще кто-то. Ну, не одни же мы тут. Охрана хотя бы… Вообще странно, что не звонит нам еще никто. Хочешь, я пойду, позову кого-нибудь? - Нет. - Что? - Не хочу, - Шурик вздрогнул, почувствовав, как Лёвчик подался вперед и ткнулся носом в его шею. Нос, кстати, тоже холодный. А диван такой низкий и мягкий, так, что если сидишь впритирку, поневоле откидываешься на спинку, прижимаешься плечами и нужно сразу куда-то девать руки. – Не ходи, Шурик. Сиди здесь,хорошо? Не уходи, пожалуйста… - Ладно, - и все это почему-то шепотом, хотя кроме них,наверное, на всем этаже, да и в целом дворце уже никого нет. – Лёв… тебе, что - холодно? - Нет, - его дыхание ласкает кожу, невесомо, почти без прикосновений, но хочется в ответ обнять, согреть, чтобы как раньше… - Почему ты тогда дрожишь весь… - Лёвчик не сопротивляется, когда Шурик мягко тянет его к себе и обнимает – осторожно и бережно. Приподнимает с плеча голову и трется о его щеку своей и снова ныряет своим холодным носом куда-то в волосы. – Ты замерз все-таки… Нужно встать, дойти в темноте до шкафа, чтобы набросить Лёвчику на плечи хотя бы свою куртку, но Лёвчик вдруг кошачьим движением перебирается на его колени, как делал это сто, тысячу лет назад, наверно, в прошлой жизни еще, и прижимается так крепко, что не остается ничего, как обнять его в ответ. Ерошить спутанные волосы, касаться губами его виска и слушать, как колотится его сердце. В такие моменты, какая бы ни была усталость, Шурика почему-то всегда переполняет нежность. Нежность к этому взрослому мужику, мужчине с уже седыми висками, которой по сути так и остался мальчишкой. - Лёв… - Мне не холодно. Правда. Просто… не уходи никуда. - Ну куда я от тебя уйду-то? - Кто тебя знает, - Лёвчик отстраняется на миг и гладит пальцами его по скулам, по лбу, проводит по подбородку, по губам. Прищуренные глаза у него сейчас – два светлых бриллианта в темноте, хоть в них и едва заметная горечь. – Найдешь куда. Вон, может, дверь захочешь пойти закрыть. А назад не вернешься. Мы почти не видимся последнее время. Лёвчик прав: дверь, конечно же, не мешает закрыть. Как и в том, что времени у них друг на друга последнее время, наверное, еще меньше, чем тогда по телефонному проводу Израиль-Австралия. Только признать это… - Разве? У нас ведь довольно плотный график. Постоянно же вместе. Концерт вон один за другим. - А друг с другом почти не общаемся, - Лёвчик снова чуть подается вперед и утыкается лбом Шурику в плечо. – Заняты оба так, что даже посидеть некогда. А после концертов – дела, семьи, дети… - Лёв… - Кругом люди какие-то постоянно. А ты от меня все дальше и дальше. Если бы ты только знал, как мне порой хочется просто посидеть с тобой… Просто быть рядом. Как раньше. - Вот так? - Шурик притискивает его еще ближе, гладит обнаженные плечи, гибкую спину, прижимая к себе все крепче, слушая учащенное дыхание. - Да… - Тогда почему… - Шурик недоговаривает, потому что Лёвчик едва касается его лица губами – еще не целует, просто медленно ведет, скользит по щеке, задевает ухо, перебегает через подбородок к уголку рта и вдруг впивается почти хищным засосом. Опрокидывает спиной на диван, устраивается сверху и гладит через футболку грудь, живот, задирая ее все выше и выше… - Лёвчик… Лёва... ну что ты, мой хороший... ну подожди… - Нет. - Лёёёв. - Шурик… - и яростные поцелуи. Почти укусы. И никакого сопротивления, наоборот. Дальше все смутно. Голова кружится, словно воздуха нет совсем. Шурик уже мало что соображает. Как приподнимается навстречу, расстегивая на Лёвчике эту жилетку, как находит в полной темноте его губы, как сжимает его тело, что, кажется, хрустят ребра. Кажется, они падают в какую-то пропасть, так, что конца этом нет. Как Лёвчик раздевает его и изводит нежными прикосновениями губ и языка, как ласки становятся горячее и откровеннее, и Шурик послушно толкается в подставленный рот. Тело к телу, кожа к коже, губы к губам. Лёвчик стонет и выгибается, такой нежный, чувственный, открытый. Мягкий толчок внутрь, еще, и еще, а потом Шурик уже не осторожничает, наполняя его собой, даря наслаждение и вышибая остатки излишней мнительности. А дальше сплошное безумие, совершенно не предназначенное для темной и холодной гримерки, стоны, и кожа, обжигающая другую, эйфория и бешеное сердцебиение по второму кругу. Подсвечивая себе последними крохами телефонной зарядки, Шурик добредает до открытой двери, очень надеясь, что приватную сольную партию Лёвчикова концерта не слышал никто, кроме него. В шкафу находятся разнокалиберные полотенца и даже целая махровая простыня. Медленно вплывая в реальность, Лёвчик лениво сворачивается в калачик у него под боком, снова закрывает глаза, и Шурику кажется, что ночевка в пустом ДК уже не такая уж и плохая идея. Даже когда неожиданно в гримерке вспыхивает свет и резко бьет по глазам, потом включается телек, он продолжает лежать и обнимать заснувшего Лёвчика и целовать в спутанные на макушке волосы, и дышать его запахом. Завтра (или уже сегодня?) они наверняка будут ползать, как сонные мухи, и Лёвчик на саундчеке будет зевать и не попадать в ноты, а Шурик курить больше обычного, но все это будет только завтра, за этой закрытой дверью. А пока… Шура прижался щекой к другой щеке – Лёвчик прав, нужно, чтобы иногда в их спешке и суете было такое – минуты темноты, предназначенные только для них двоих.