Правдивая история

      Если бы Тобирама взялся описывать себя, он бы начал с плохих качеств. Он бы сказал, что он, вероятно, излишне, сдержан, бывает сверх меры прагматичен и расчетлив, наверное, слишком надеющийся на закон. Потом он бы пожал плечами и сказал, что сам он не считает свою серьезность такой уж излишней, покосился бы на лыбящегося Хашираму и внутренне поддакнул себе — да, он точно не слишком серьезен.       Если бы Тобираму взялся описывать Хаширама, на моменте о недостатках он бы просто выразительно глянул на братишку и промолчал, улыбаясь, мол, нет недостатков у Торы, ну не вижу в нем ни единого изъяна.       Если бы Тобираму описывали другие Сенджу, они бы сказали, что он, несомненно, прекрасный лидер, умный и умеющий организовать народ, но немного… (дальше следовала многозначительная пауза, потому что из-за плеча любого спросившего выглядывал Хаширама, и у каждого Сенджу мнение резко становилось абсолютно идентичным его собственному — нет изъянов у господина Тобирамы, нету, вы что, святой человек, просто душка!).       Если бы Тобираму описывал Мадара, он бы сказал, что Тобирама, несомненно, ошибка эволюции. Но кто бы его спрашивал, а?       Если бы кто решился спросить и Изуну, он бы сказал, что Тобирама скучный и пассивный. А еще, конечно, сильный шиноби, ведь Изуна как никто это знал. Потом Изуна, конечно, добавил бы «чертов Сенджу», но это уже не столько описательный момент, сколько риторическое восклицание.       Собственно, это все и прокручивал в голове Тобирама, прогуливаясь по кварталу Сенджу — ну, как по кварталу, вокруг одного конкретного собственного дома. Тобирама караулил Хашираму       Аники свалил куда-то еще до рассвета, до боли в диафрагме жизнерадостный, едва не подпрыгивающий. Ни на один вопрос не ответил, так и упорхал на легке — даже без снаряжения — да так упорхал, что Тобирама не успел даже следы чакры уловить.       Сейчас солнце клонилось к закату, и результат был на лицо. На все лицо Тобирамы. Очень, очень недовольное лицо.       Тобирама прошелся вдоль лужайки еще раз, злобно потоптался по цветнику Хаширамы, проверил сенсорный фон. Сенсорный фон молчал партизаном, не желая выдавать наверняка уже бухого или раненого брата. Или бухого и раненого.       Изуна бы непременно сказал Тобираме, что тот ведет себя как «заботливая мамочка». Тобирама непременно пырнул бы Изуну кунаем. Но Изуны тут не было.       И Хаширамы все еще не было тоже.       «Возмутительно!» — фыркнул про себя Тобирама, кидая раздраженный взгляд на проходящего мимо соклановца. Тот поспешил убраться за угол побыстрее, но беситься от его исчезновения Тобирама не перестал.       И снова вернулся к мыслям о себе — они хоть немного отвлекали.       Ну вот разве же он зануда? Ну не пьет. Ну не курит. Ну байки на общих сборищах не травит. Ну смеется редко. Ну почти не улыбается. Ну после шуток не реагирует. Но разве зануда, а? Разве зануда? Да где Ками Хашираму носит, черт подери?!       Голос Изуны в голове Тобирамы пропел: «Ты даже сейчас занудствуешь!». Захотелось по привычке пырнуть Изуну кунаем. Но Изуны здесь не было!       И Хаширамы все еще не было тоже!       Тобирама продолжал протаптывать траншею-окоп вокруг родного жилища, выпуская свое раздражение темной тучей в сенсорное поле и погружаясь в еще более глубокие раздумья.       — О, отото! — раздалось за спиной на одном из последующих витков. — Ты чего бродишь? Поздно же уже, спать бы шел, чего ты меня ждешь-то?       Откуда взялся Хаширама, Тобирама так и не понял, но внезапно прозвучавший за плечом голос перепугал его до усрачки, заставив подскочить и схватиться за катану. Это только усилило злость, поэтому повернулся к брату он уже готовым на убийство:       — АНИКИ!       Хаширама не был ранен. И даже не был пьян. От него исходили лишь легкие пары сливового вина, но, судя по запаху, он посмаковал во рту не больше трех чашечек. Да, присутствовала в одежде брата некоторая неопрятность, но Тобирама откинул это примечание — Хаширама всегда ходил как из толчка вытащенный.       — Тора, Тора, ты чего? — попятился Хаширама, но Тобирама наступал с крайне мрачным видом. Хаширама нервно заулыбался, приподнимая раскрытые ладони и выставляя их между собой и злым братом. Тобирама в последние дни был отвратительно нервным, даже более нервным, чем обычно — никуда не отлучался из деревни, рычал на прохожих и кидался на любой раздражитель, как голодная псина на кусок отборного мяса.       Итак, надо сказать, Тобирама в тот вечер закатил аники шикарный скандал.       Потом они, конечно, помирились и разошлись по кроваткам, но оба, покрутив в голове по своему вопросу, решили не обращать внимания и не придавать значения некоторым вещам.       Тобирама предпочел поверить, что Хаширама был в ближайшей деревушке и отдыхал в борделе.       Хаширама предпочел не спрашивать, с чего вдруг брат заделался таким странным в последнее время.       В конце концов, ну они ведь взрослые люди…       ***       Мадара мрачно рассматривал Изуну, не менее мрачно жующего пересладкие окономияки. Изуна что-то временами неразборчиво бурчал с набитым ртом и источал такое количество феромонов, что в пору было распоясываться и дрочить на родного братца.       Изуна дулся, мило сердился, ворчал, вяленько ругался с братом, когда тот чрезмерно лез с заботой, но сидел смирно и носа из дома не казал, как и было велено — и это удивляло.       Как правило, стоило Изуне потечь, он будто с цепи срывался, пару раз даже сбегал с клановых земель в никуда, заставляя Мадару в панике носиться по окрестностям и искать его в самых немыслимых местах. Сейчас же Изуна тихой сапой бродил по дому, медленно изводя старшего брата пассивной агрессией.       И, видит Ками, Мадара бы предпочел отлавливать отото по лесам!       Клан держался от главы подальше, потому что тот если и перемещался по селению, был мрачнее грозовой тучи и предупреждающе таскал с собой любимый гунбай.       К шестому дню течки Изуна настолько извел аники, что тот сорвался, отдал приказ «охранять», хотя все Учихи делали это просто по жизни, и свалил на целые сутки, наплевав на бОльшую часть обязанностей. Изуна ему в след только обиженно что-то пробурчал и утопал в свою комнату, погромче хлопнув дверью.       — Нет, ты представляешь, — возмущался он, расхаживая по душной комнатушке с одним широким футоном и столиком для выпивки. — Подумать только, был лапочкой всю жизнь! Что на него, черт возьми, нашло?! Вообще разговаривать невозможно, ни слова спокойно не воспринимает! Я его поесть звал, он и то окрысился!       — Ну что ты нервничаешь, — пытался угомонить его собеседник, хватая то за руку, то за край хакама. — Ну бывает, бывает такое…       Самого Мадару Ками миловала — он родился бетой, избавленным от участи течек, гонов, мучений с сокрытием запаха и прочей ерунды. Правда, на запахи он все равно реагировал, но почти их не различал — мог только примитивно отличить, омега перед ним или альфа, а вот разделять альфьи и омежьи феромоны по каким-то конкретным ароматам уже было не в его гендерной юрисдикции.       Вся эта мура с альфами и омегами началась еще с прихода на землю госпожи Кагуи — древние скрижали Учих и, по словам кое-кого, Сенджу однозначно утверждали, что до пришествия богини был только один мужской пол. Изучив этот вопрос плотнее, Мадара ознакомился с доводами предков — мол, зря Хагоромо-сеннин подарил свои Ниншу-примочки, женщины (как всегда) оказались слишком слабы и не выживали, а в новом мире с чакрой и ниндзюцу мужчины могут существовать только сами. Мадара перечитывал этот момент несколько раз, все больше наполняясь скепсисом.       На его личный взгляд и на взгляд парочки адекватных предков из тех, что поближе, приход чакры, вероятнее всего, изменил экосистему и увеличил способности людей приспосабливаться — на тот момент главной проблемой как раз была рождаемость, из-за постоянных воин женщины все чаще гибли, а становиться воительницами в те времена еще не было принято. Мужчина-омега же мог защитить себя и свое возможное потомство с большей эффективностью, а приобретенные изменения из-за чакры помогли все это быстренько организовать — по заметкам одного из дедов Мадары, уже через года после распространения чакры на свет у немногочисленных женщин стали появляться поголовно мальчики — все чаще омеги.       Уже к временам отца Мадары, несмотря на эпоху, прозванную родителями Сенгоку Джидай, ситуация стала приходить в норму — омеги исправно рожали уже и девочек, и мальчиков условно неопределенного пола, подобных тем мужчинам, что были до видоизмененной расы — их назвали бетами из-за невозможности причисления к омегам или альфам, ведь они не могли ни забеременеть, ни оплодотворить мужчину.       К временам юности самого Мадары каждый пятый ребенок был девочкой, каждый третий — бетой, но омеги и альфы все еще составляли большинство родившихся.       — Немыслимо! — восклицал он в который раз, так и не усаживая свой зад обратно на пол, откуда в пылу рассказа подскочил.       — Успокойся…       — Нет, просто невероятно!       ***       Тобирама злобно прижимал печати к документам. Хаширама наблюдал за ним из-за папки и спросить не решался — вероятность, что тяжелая подошва в туши полетит в него, была очень велика.       — Тобирама-сама! — неосторожно сунулся было в кабинет один из постовых.       — ЧТО?! — гаркнул Тобирама, и дверь тут же захлопнулась. Брат заворчал под нос: — Так какого ж черта ты приперся, если это не срочно?..       Хаширама все еще придерживался тактики «Я тебе кажусь, отото, меня тут нет». И работало — Тора действительно не обращал на него внимания, погруженный в собственное раздражение.       «Недотрах!» — фыркнул бы Мадара, поджимая губы. Тобирама бы снес одному из его клонов голову. Может, двум даже. Или трем.       У самого-то Мадары с этим все хорошо было.       Уж Хаширама как никто знал.       Через час вот уже третий день пребывающий в перманентном бешенстве Тобирама решил-таки свалить в комнату и закрыться там, оставляя аники корпеть над его бумажками в одиночестве.       Вошел, крепко приложив о косяк жалобно скрипнувшие сёдзи. Привалился к этому же косяку и почти с наслаждением потерся о него спиной. Все тело чесалось еще с ночи, и Тобираме уже хотелось убивать — еще бы это спасло.       От Изуны, как назло, не было ни одной вести — даже кратенькую записочку не черканул. А у Тобирамы уже все внутренности сводило, так трахаться хотелось. И ведь в бордель не пойдешь — мелкий Учих узнает, зубами разгрызет, а косточки обглодает, спалит и пепел под сакурой закопает, не посмотри, что милашка-няшка, с какой стороны не глянь, тварь Изуна изобретательная, с фантазией… А Тобирама не хотел под сакурой, Тобирама под сосной хотел. Под вон той, на краю леса, у самой опушки. Поближе к Учихам. Так сказать, в кошмарах собирался сниться.       Злость поднималась новой волной вместе с зудом, и это раздражало еще сильнее. Смешно ведь — гон только через полмесяца, а его уже колотит и выворачивает так, будто сто лет член не трогал!       Плюнув, Сенджу распахнул окно и крадущейся походкой — то есть, техникой Бога Грома — двинулся к границе поселения — ему нужно было проветрить мозги как минимум.       ***       Мадара вот уже четверть часа занимался креативным вандализмом, проводя эксперименты на силу соударения глины и дерева с полым предметом под названием череп. Иными словами, бился головой об стену.       Изуна за часы его отсутствия умудрился довести до истерики всё поселение, и теперь Учихи, как курята на жердочках, сидели под своими заборами, обиженные и раздраженные. Всерьез, конечно, на Изу никто не злился, но пару претензий Мадаре в сердцах высказали, пока он шел до дома. А мелкая вреднючая мордашка залегла на его кровать и бессовестно задрыхла! И хоть бы хны!       Ну ничего, ничего-о… Скоро эта хрень должна была закончиться, уже скоро… Еще один денечек…       Но денечек прошел, а Изуна на утро все еще выглядел помятым и понурым.       — Все чешется, — пожаловался. — Спать не могу, постель мокрая, а по мне как будто кто-то ползает.       Мадара сочувственно поглаживал брата, устроившегося в его руках, по волосам. Прекрасно, задержки ему только не хватало. Это, конечно, означало, что следующая течка наступит сильно позже, чем должна была, но еще это означало, что мучения Мадары затягиваются на неизвестный срок — рекорд продолжительности течки Изуны за всю его половозрелую жизнь составлял почти две недели. Лекарь развел руками — сражения, нервы, магнитные бури, чертовы Сенджу, вращение планеты, едва не умер тут на днях, полнолуние скоро, новолуние недавно было, вот цикл и сбился.       Мадара взвыл. И пошел строчить — нет, не завещание, хотя был близок.       ***       Гулять по границе было не лучшей идеей — так думал Тобирама до определенного момента. А именно — до того, как ему в глаз чуть не воткнулась клювом птичка из чакробумаги, пропитанной Катоном. Тобирама мысленно возликовал — Изуна! Объявился-таки, стервец! Почти полмесяца игнорировал, а тут сам пишет!       Птичка была промаслена сандаловыми благовониями и благоухала цветами вишни, что не позволило младшему Сенджу усомниться в адресанте — из Учих так в целом мог пахнуть только Изуна, да и техника таких посылочек у них была семейной, придумана еще прабабкой Таджимы.       О, хотите узнать, как Тобирама заблуждался? Как никогда в жизни.       ***       — Учиха! — Мадара подскочил, подавившись успокаивающим чаем. Изуна круглыми глазами уставился на дверь.       — Этот-то что здесь забыл… — прокашлявшись, рыкнул он. Еще не хватало, щас поубивает к чертовой матери всех, один неделю мозги выносил, так тот хоть свой, родной, а с чужими братьями Мадара был цацкаться не намерен!       — Дара, а может… — как-то вяленько попытался тормознуть его Изуна, но опоздал — Тобирама пришел на смерть сам. Вернее, вломился. Прямо в дом главы враждебного клана с очень воинственным видом, потряхивая какой-то бумажкой.       Мадара в сердцах выпнул его обратно за порог, раздувая ноздри от злости. Вот и еще один способ снятия напряжения подвалил…       Тобирама, видимо, потерял берега, потому что умерять пыл и не собирался — его, кажется, гнев старшего шиноби вообще не пугал. За оградкой дома собрались взволнованные Учихи — война, не война?       — Ты какого хера тут забыл? — зарычал Мадара, одергивая хакама и едва не упираясь носом Тобираме между бровей, так близко наклонился.       — Ненавижу тебя! — искреннее сообщил ему Тобирама, без опаски смотря прямо в черные глаза. — Презираю больше всего на земле!       — Да ну?! — окрысился Мадара, настроенный на мордобой, и тут же настрой свой оправдал, с силой саданув гневно прищурившегося Тобираму раскрытой ладонью по уху. Звук вышел как от пощечины, а Тобирама вышел из себя окончательно. — Ты что здесь забыл? Хаширама прислал? Надумал воевать? Так мы всегда за!       Учихи за оградкой защелкали клинками. Тобирама щелкнул зубами.       — Что происходит? — на крыльцо вышел Изуна.       — У брата своего спроси! — рявкнул Тобирама так, что у Мадары заложило уши.       — У меня-а?! — Мадара был оскорблен до глубины души. — Да это ты сюда вломился, малохольный! Как он, кстати, в деревню попал?! Кто пустил?!       Учихи пожали плечами — они заметили Тобираму, когда тот уже с ноги выломал калитку двора главы клана и стал орать под дверью.       — Я вломился?!       — А кто, я что-ли?!       — Ты!       — Я?! Да ты совсем страх потерял!       — Ты!       — Да с чего?       — А смотри!       И Мадаре сунули под нос какую-то бумажку, которую Тобирама все это время сжимал в руке.       — Да ты… — тут Мадара подавился следующим словом. Лучше бы Тобирама этой бумажкой подтерся, как он и хотел посоветовать.       Свой убористый почерк тактично сообщал, что Мадара нынче полный лох.       — «…снять стресс…», тебе, значит, надо?! С моим братом?! — кипел Тобирама, пока Мадара пытался остановить собственное неминуемое охуевание.       — Это откуда у тебя? — поборов все же сий процесс, уточнил он.       — НЕВАЖНООТКУДАЧТОЭТОЗАХЕРНЯ?! — заорал Тобирама ему в лицо не своим голосом, как ветряная мельница размахивая руками.       Нет, на приход явно не этого Сенджу рассчитывал Мадара, когда писал на промасленной бумаге мемуары своей праздной жизни и предлагал встречу в ближайшей гостинице на горячих источниках для вполне прозрачного вида физической активности. Он вообще-то Хашираму потрахаться звал.       — Объясняй, — безапелляционно заявил Тобирама, складывая руки на груди.       И тут к Мадаре вернулся здравый смысл.       — То есть, — подступая к Тобираме, расправляя плечи и разом становясь выше, зашипел он, — ты читаешь мою почту, вламываешься в мой дом, да еще и орешь на меня, смеешь предъявлять какие-то претензии?! Оборзел, Сенджу?! Я тебе сейчас башку снесу! Моя личная жизнь тебя не касается!       — Ты спишь с моим старшим братом! Это меня касается! — не впечатлился грозным видом Тобирама.       И они сцепились. Натурально сцепились под гул удивленных Учих и неодобрительный окрик Изуны. У Тобирамы с собой оказался только меч, ни кунаев, ни чернил, ни печатей, а Мадара вовсе выскочил, как есть, с одним танто на поясе. Но у Мадары был шаринган, а Тобирама был чертовски зол и доведен просто до белого каления, так что мини-война протекала бурно и увлекательно.       Пока их не растащили буквально за шкирки.       — Тора, да успокойся же ты! — встряхнул младшего за ворот Хаширама.       — Нарисовался не сотрешь… — пробубнил Изуна, придерживая стремительно остывающего Мадару за полу хакама. — Раньше-то где был…       — Пусти меня, — дернул плечом Тобирама, вырываясь из рук аники.       — Вы чего тут устроили перед всем кланом? — тут же зашипел Изуна почему-то на него, а не на Мадару.       — Да они!.. — пространно взмахнул руками Тобирама, в возмущении не находя слов. Покосился на Хашираму, почему-то нервно дернул щекой.       Изуна цыкнул раздраженно, подобрал валяющуюся в пыли кулачного сражения и знатно потрепанную бумажку. Заломил бровь, углубившись в содержание. Поднял взгляд сначала на Мадару, потом на Хашираму. Похлопал оленьими глазами.       — Чего, правда что-ли? — спросил почему-то у Хаширамы. Тот недоуменно пожал плечами, явно не особенно втыкнув в происходящее.       И тут Мадара сообразил.       — А ты что здесь делаешь? — нахмурился он.       — Так ты сам позвал, — опешил Хаширама.       — А, да, — покивал Мадара. Но тут же встрепенулся снова. Погодите. Как позвал? — Нет. Птичку же подобрал Тобирама. Она одна была.       — Да вот, смотри, — и Хаширама протянул ему листок, над которым Мадара, Тобирама и Изуна тут же не сговариваясь склонились. — Прилетела, села на окне, как обычно.       «Придешь сегодня, Сенджу?» — было выведено на записке убористым почерком вроде и правда Мадары, вот только такую завитушку здесь в кандзи обычно Изуна пишет…       Первым сообразил Изуна.       Выдал коротко:       — Тора, беги.       И повис на руке аники.       Тобирама тоже блеснул умом — ломанулся к ограде, видя, как медленно белеет Мадара, стягивая губы в тонкую линию.       — Ты только сильно не нервничай… — завел Хаширама, прикрывая собой брату путь к отступлению.       — УБЬЮ! — взревел Мадара       — Дара-Дара-Дара, я все объясню, он не виноват! — частил Изуна, обнимая Мадару уже руками и ногами. — Дара, стой! Дара! Не надо! Мы ничего такого не делали! Мы предохранялись, Дара!       — Убью нахрен! — орал Мадара, вырываясь из цепких лапок ничерта не слабого братца.       — Дара! Да чего ты встал, беги, идиот, я его долго не смогу держать! Дара, ну послушай! Хаширама, держи его!       — М-да, — усмехнулся в усы старик Асу, пихая мужа-омегу в бок. — Так глядишь и мир заключим, и свадебку сыграем…       — Две, — хитро прищурился тот, отводя взгляд от мелового от ярости главы.