Миттельшвангель

Маленький Крис возвращался со школы под ставшие уже привычными для него насмешки одноклассников: — Фу, неудачник! — Посмотрите, у него физкультурная форма в мусорном пакете! Нищий! — А куртка зимняя! Ха ха ха, ты бы ещё зимние ботинки напялил! Ой, как "холодно"! — Крис, как часто тебя бьют за плохие оценки? Меня никогда не бьют, а тебя-то, небось, каждый день! — Уродец, лучше бы тебя не было! — Иди пожалуйся мамочке, размазня! Кричать им "Отстаньте!" или, что было ещё хуже, лезть в драку, Крис не посмел. Он был один, маленький и забитый, вздрагивающий от каждого шороха, а их целая толпа. Он был несчастен и хотел плакать, тогда как их лица светились жестокими улыбками. — Берегись, мамка дома трепку задаст! — насмешливо добавил ещё один. Крис упорно делал вид, что не замечает, в то же время постепенно ускоряя шаг, чтобы побыстрее исчезнуть за поворотом. Но, если внешне он мог сохранять безразличие, то мысли беспокойным роем уже вились вокруг последнего замечания. "Мамка дома трепку задаст!". О, да. Задаст. Ведь сегодня бедняга Крис получил неуд за то, что болтал его одноклассник, то есть практически ни за что. Никакие слезные увещевания и попытки объяснить, что болтал не он, не могли остановить руку учительницы, жирно рисующую в его дневнике плохую отметку. "Чтобы он-то болтал? А ему есть с кем болтать?" — весь класс смеялся. Весь класс знал, что Крис невиновен. И, тем не менее, весь класс наперебой кричал, что болтал именно он. "Конечно! — с горечью пронеслось в голове мальчика, — Ведь болтун это их друг! Главный зазывала! А я кто? Маленький никому ненужный уродец. Груша для побоев! Они издеваются надо мной, будто я обезьянка." Как раз в этот момент, словно вторя его мыслям, кто-то шутливо выкрикнул: — Очкастая мартышка! После чего вся толпа разразилась смехом. Смехом бесчувственным и оттого ещё более жестоким. — Если тебя бьют за плохие оценки, то за сегодняшнее, наверное, вообще уроют! — Бедная очкастая мартышка! — Знаешь, а мы не хотим, чтобы тебя урыли, бедная мартышка! Потому что тогда нам не над кем будет смеяться! Так и передай своей мамочке, чтобы она не перестаралась! Наконец, спасительный поворот улицы. Крис припустил бежать со всех ног, подальше от толпы, от их жестоких насмешек и ухмыляющихся физиономий. Ничего не видя перед собой, слыша за спиной продолжающиеся раскаты хохота, он так и добежал до автобуса. И успокоился только когда автобус, в который он чудом успел заскочить, тронулся с места. — Ублюдки! — процедил Крис сквозь зубы. Руки сжимались в кулаки и опадали снова от бессильного гнева. Он никогда не рискнет драться, потому что рос маменькиным сыночком. С самого детства мамочка растила его для себя. Прекрасная игрушка. Маленький мальчик — можно одевать, водить за собой, играть в детские игры, с обожанием хвастаться им перед своими подружками. Звучит как идиллия, да только одному Крису было известно и известно наверняка, что в такой жизни очень мало чего от идиллии. Дождавшись, когда транспорт причалит к следующей остановке, Крис соскочил с него, чтобы растянуть путь до дома, а заодно пройти через парк. Парк встретил мальчика своим прохладным спокойствием. Ветки деревьев умиротворенно покачивались на ветру. Это было место, полупустое, одним своим видом призванное напоминать, что есть в этой жизни вещи куда более значимые, чем глупые человеческие стычки, крики, вопли и попытки задеть. Возвращаясь сюда всякий раз разбитый, подавленный, он словно получал подсознательный посыл жить. Словно природа говорила ему "Ты больше, ты важнее, ты часть меня, а потому абсолютно неважно, какой ты для них.". Мальчик дышал полной грудью и пытался продлить эти маленькие промежутки спокойствия. Он очень любил парк. Сознаться, Крису совсем не хотелось возвращаться домой. И не столько из-за матери, сколько из-за остальных обитателей этого дома. Семья мальчика была, слабо сказать, специфической. Точно так же, как мать сделала себе "игрушку" из него, его бабушка сделала в свое время "игрушку" из сестры его матери. Да только та "игрушка" уже давно выросла и превратилась в озлобленную женщину пятидесяти лет, которая терпеть не могла детей. Почему именно не могла терпеть Крис не мог объяснить. Будь он старше, он бы заметил, что возможно сестра завидует матери, её семейному "счастью" (которое на деле не было счастьем, однако выглядело для всех таковым). Или что она воспринимает его как помеху, ставшую на пути её с сестрой взаимной привязанности (ведь они были близнецы, с детства поклявшиеся друг друга защищать, для которых весь остальной мир имел весьма слабое значение). Однако Крис не был психологом, он даже не прочитал ещё ни одной полностью посвящённой "душекопательству" книги. Он был всего лишь девятилетним мальчиком, для которого вся сложная ситуация сводилась к одному: его должны любить, но его не любят. "Почему должны?" — спросить какой-нибудь умник. Но разве родители не должны любить своих детей? Разве не завидует ребёнок, обделенный родительской любовью, когда видит счастливую семью? Других детей, весело играющих со своими мамой и папой, рассказывающих им свои незначительные истории или лепечущих бессмыслицу? Разве не задаёт себе такой ребёнок вопрос: "Почему их любят, а меня нет?". О, это ни с чем несравнимое чувство потерянности, ненужности, и ещё более худшее чувство изгнанничества, когда те единственные, к кому ты бы мог обратиться за помощью, велят тебе заткнуться и гонят прочь. Когда ты слишком мал, чтобы понять "сложные взрослые причины", но готов на отчаянные поступки, лишь бы эти старые сухари заметили, что ты не вещь. Что тебе тоже нужно внимание, свой кусочек любви, свое "ухо", которое выслушает, и своя "рука", за которую можно держаться. Маленький Крис вздохнул. Ему отчаянно не хотелось идти домой. Зная, что в дневнике его теперь обитает неуд, который точно не обрадует и без того несильно добрых родителей. Он отчаянно медлил, наворачивая круги по парку, словно оттягивание времени могло его спасти. Наконец, мальчик вздохнул, видя, что уже темнеет, и не спеша потащился в сторону дома. *** — Ах ты, негодный мальчишка! Что я тебе всегда говорила! Быть учительским сыном и получать неуды! Да как ты смеешь! Позорище! А вот и ещё одна причина, почему все его одноклассники знали, что Криса непременно должны бить и наказывать за оценки. Да, он принадлежал к той несчастной породе детей, родители которых были учителями, или завучами, или директорами. Таких недолюбливают изначально. Если они успешны — они становятся объектами отторжения и зависти. Если они неудачники, то становятся объектом насмешек, ведь это смешно, быть полным неудачником, когда твои предки красуются своим авторитетом. Крис слушал свалившийся на него шквал обидных слов, понурив голову. Он лепетал извинения, лепетал свои жалкие попытки объяснить, что болтал не он, но разве будут ему верить? Учитель написал неуд именно в дневник Криса, значит, болтал Крис. Что бы он ни сказал, все будет воспринято как ложь. — Какое стыдобище! — фыркнула сестра матери. — И тебе не стыдно? Негодный мальчишка! Дожились! Позоришь свою семью! Она наотмашь ударила Криса, после чего мальчик упал. Слезы хлынули с глаз. Он даже не пытался сопротивляться. Вид жалкого существа только больше раззадоривал "адекватных" взрослых. — Встань, что ты хнычешь! Тебе, что, 2 года?! Раньше надо было думать! — Мама, но я не виноват! — выдавил из себя Крис. — Молчи и слушай, — огрызнулась мать. "Как ты можешь... Как вы можете ко мне так относиться..." — Крис захлебывался слезами, скрутившись в комочек на полу. Он не пытался встать. Он был разбит, раздавлен, размазан по полу. Маленький раздавленный жук. Ничто во всем мире не могло ему помочь. Бессильная обида. Тупой шок от происходящей несправедливости заставляли ребёнка только все больше и больше рыдать. — Поднимись, вытри сопли! — прикрикнула мать. — Что ж ты не плакал, когда болтал на уроке! — добавила её сестра. — Иди делай домашнюю! Ты ещё ничего не сделал! Где ты был все это время?! Живо иди! — мать гаркнула на него, смотря грозно как горгона. "Но это нечестно!" — Что ты стоишь, иди! — сестра матери резко толкнула Криса к столу, где следующие часов пять, возможно, до глубокого вечера или до ночи он вынужден будет провести за уроками, находясь под полным контролем матери и её сестры. Все свои уроки Крис должен был выучивать и пересказывать им. Ему не позволялось даже самому учить стихи. Все письменные предметы проверялись с неменьшей строгостью. "Мам, почему ты даже не пытаешься меня услышать?" — мысленно спрашивал мальчик. — Куда ты смотришь! Ты ещё столько всего не сделал! — Крикнула сестра матери. Крис обречённо опустил глаза, хотя в таком состоянии он вряд ли мог что-то учить. *** Ночью Кристиан, как это часто бывало, одиноко рыдал возле своей кровати, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить родителей. Он очень боялся их. Тишина ночи, вместе с её темнотой, во многом служила ему защитой от их постоянного гнева. В этот день, вдобавок ко всему, у него выпал молочный зуб. Крис, слышавший сказки о зубной фее, тайком сунул зуб под подушку. И спал бы давно, но пережитые за девять лет его жизни издевательства, семейные ссоры и склоки уже оставили на сердце слишком глубокий след. Где-то под кроватью послышался шорох. Мальчик замер, мгновенно перестав плакать. Вначале он испугался, что проснулся кто-то из взрослых. Но шум исходил из-под кровати. Это точно были не они. Весь завороженный Крис смотрел, как из-под кровати высовывается что-то тонкое и тёмное, постепенно расширяется, ползёт по полу. Странно, но он совсем не испытывал страха по отношению к вылезающему из-под кровати существу, больше похожему на сгусток материи. Когда существо, наконец, выбралось полностью, мальчик различил, что оно чем-то похоже на осьминога. У него были щупальца со странными присосками. В центре вместо головы было что-то выпуклое со множеством отверстий, напоминающих одновременно и глаза, и сомкнутые рты. Крис молча разглядывал ночного гостя. Существо, казалось, разглядывало его в ответ. Наконец, оно заговорило. Точнее наше человеческое "заговорило" не вполне описывает то, что испытал мальчик. Оно молчало, однако голос его, клокочущий, булькающий, словно поток воды, скользил по его голове. Никто, кроме Криса, не мог слышать этот голос. — Привет, мальчик, — проклокотало существо. — Я знаю, тебе больно и плохо. Ты положил под свою подушку зуб в надежде встретить добрую зубную фею, которая сможет исполнить твоё желание. Вот она я. Твоя зубная фея. — одно из углублений на том, что предположительно служило существу головой, растянулось в подобии улыбки. Кристиан улыбнулся в ответ, но не успел сформировать свою мысль в слова, как существо продолжало: — О, я все знаю, дорогой. Не нужно пытаться говорить. Я все сделаю сама. Ты будешь освобождён от гнета. Только ты должен во всем меня слушаться. Сейчас ложись спать. И, что бы ты не услышал, помни: ты спишь. Ты не должен вставать, говорить, бегать. Иначе я восприму это как угрозу. А угроза будет нарушением нашей дружбы. Ты понимаешь? Мальчик закивал. — Вот и славно, — "улыбка" не сходила с "лица" существа, — а теперь ложись спать и помни: никто в этом мире, кроме меня, не стал бы освобождать тебя. Помни мою безграничную доброту. И не смей нарушать уговор: ты спишь. Кристиан послушно лёг обратно на кровать и накрылся одеялом. — Уши лучше зажми пальцами, — подсказало существо, — и пой про себя песенку. Любую. Мальчик не спрашивал зачем. Он так давно хотел, чтобы кто-то откликнулся на его мольбы о помощи, что теперь было абсолютно безразлично, кто именно это был. Даже если это странное неизвестное науке существо. Кроме него, этого чудовища, никто во всем мире не заметил его страдания, не пришёл на выручку. Возможно, это существо убьёт его родителей. Что ж, ну и пусть. Зато больше они не будут орать, ссориться и издеваться над ним. Кристиан послушно зажал уши пальцами и пел про себя разные, услышанные где-либо песенки. За это время, пока мальчик беззаботно пел в своей кровати, по всему дому можно было услышать крики, вопли, стук ног по полу, звук дергающихся (но безысходно закрытых) дверей и чавканье, сопровожающееся прихлебыванием, причмокиванием и похрустыванием. Наутро пение Криса прервал вернувшийся "голос в голове". — Малыш, ты молодец! — проклокотала неизвестная науке тварь. Крис открыл глаза. Перед ним было все тоже странное студнеобразное существо, только теперь в каждом углублении на его "голове" были заметны следы чего-то красного. Главное углубление, которое, вероятнее всего, служило для выражения эмоций, растянулось в довольной улыбке. — У меня для тебя подарок. — продолжило существо. Мальчик опустил глаза вниз и увидел на полу рядом со щупальцами ночного гостя целую гору зубов. Это были вырванные с корнем зубы взрослых людей. Крис сглотнул и поежился, подсознательно понимая, откуда и как был получен этот подарок. Существо, тем временем, продолжало: — Продай их в лавке старика Бишрона. Такого, в тёмном плаще, что живёт за рынком. Крис кивнул. Старика Бишрона он хорошо знал. Как и слухи о том, что живёт этот старик один, по ночам вознося молитвы каким-то странным чужеземным богам. — Бишрон дорого за них даст. Ему они нужны для ритуала. С полученными деньгами возьмёшь билет на электричку и поедешь в приморский городок. Найдешь частную школу профессора Гроссмана и попросишь, чтобы тебя взяли учеником. Денег на обучение хватит. Никому не рассказывай про то, что тебе помогла зубная фея. Мальчик очарованно смотрел на существо, все яснее понимая, что дням его страданий наступил конец. — А сейчас живее, поднимайся и иди, куда я сказала. — поторопила "Зубная фея". — Спасибо, — прошептал Кристиан и более уверенно добавил, — Спасибо! Спасибо! Спасибо! Он внезапно осознал, что может орать "Спасибо!" во все горло, скача на постели, и никто во всем мире не станет ругать его, не стащит с кровати. Он даже может вот так просто с размаху плюхнуться на неё. Какое блаженство — лишиться своих мучителей. Крис не заставил своего благодетеля долго ждать. Уже спустя несколько минут, осторожно собрав зубы, завернув их в мешочек и повязав его на шее, мальчик готов был начать свой путь в новую жизнь, где над ним больше не будут издеваться. Эпилог. С момента описанных событий прошло 10 лет. Маленький запуганный мальчик превратился в статного юношу, с отличием заканчивающего в этом году школу профессора Гроссмана. Пока он, вместе с остальными студентами, оживленно обсуждал свои будущие достижения, профессор сидел, полуразвалившись на кресле-качалке. На ногах его дремало странное чёрное существо, формой своего тела напоминающее осьминога. У существа не было глаз, было только множество маленьких ртов и один большой. Оно не воспроизводило звуков, однако голос его раздавался в голове у тех, с кем оно хотело поговорить. Из всех питомцев профессора этот был самым смышленым и самым любимым. — И угораздило же тебя, Миттельшвангель, притвориться Зубной Феей? — посмеялся профессор. — Всё ради вас, сударь, — отвечало существо, лениво помахивая щупальцем, как кот помахивал бы хвостом, — Ох и знатно я тогда пообедал. — Представляю. — хмыкнул профессор, — Ты — "санитар леса", "чистильщик". Потребляешь материал отживший, невежественный, поставляешь материал свеженький, пригодный для новых знаний, мозги которого ещё не окостенели. — Окостеневшие мозги необычайно вкусны — добавило существо, довольно потягиваясь. — Мы с тобой, дорогой, великую работу делаем, — подмигнул ему профессор. — Теперь этот парень один из лучших учеников. Его ждёт блистательная карьера. Если б не ты, он бы пропал в той дыре. — Как и многие другие. Глаза профессора светились вдохновением: — Да, дорогой Миттельшвангель, пусть о нас не знает мир, но то, что мы делаем, необычайно важно. Тем временем во дворе резвились дети. Все они были выходцами из плохих семей. Кого-то били родители, кого-то заставляли работать или приносить пиво. Многие были худые с ещё незажившими синяками. Но всю эту ребятню объединяло одно — сейчас они были счастливы. Лица их светились улыбками. Малыши смеялись, играли, напевали песенки, бегали. Спасенные странным студнеобразным существом, которое являлось кому-то под видом зубной феи, кому-то под видом бабайки или нового домашнего питомца — на какие искусные выдумки только не шёл Миттельшвангель. "И все-таки это лучше, чем есть всякий уличный сброд с их болячками и невкусной кровью.". — думало существо, довольно мурлыча от сознания собственной важности. — "Надо бы повторить историю с зубной феей" — оно облизнулось отростками, похожими на маленькие жгутики, сразу в половине своих ртов. — Кажется, пора нам спасти ещё одного. — угадал профессор. Главный рот существа растянулся в довольной и предвкушающей улыбке. В следующую секунду оно сползет и осторожно направится по запаху искать следующего несчастного ребёнка, которого надо спасти. Однако это будет уже совсем другая история.