patience

Алтан не кисазая от слова совсем. При всей относительной кукольности и котячьей игривой грации — не, нихуя, обломись, на личике такое выражение, что подходить очково: сожрëт. Ме-едленно, без особого удовольствия. Как удав. Хотя на вид какой там удав — максимум песчаная эфочка, потискать бы да под майку пустить, но — это критическая ошибка. Вадик не поверил. Руку сунул сдуру и — отдëрнул; предупреждающе куснули, язык как наждачка по пальцам прошëлся. Вадик понял. Учëл, принял к сведению. Присмотрелся: да, реально, тут не ледяной кокон и не замороженное сердечко, тут капитально: царевна насквозь изо льда. Холодные руки, пятки, ум, расчëт, голос, взгляд, — никакой поощряющей сладости, будто в вишнëвку кинуть сахар забыли: горько с водки и чуть-чуть кислит. И цвет такой мутно-красный, не кровавый, не, даже не близко, — конфеты есть ещё такие, кислые и с содой внутри. На языке шипят и пенятся, если раскусишь. (Тут не помешала бы аналогия кое с кем, но Вадик настолько хитровыебанно сравнивать не умеет; короче, и так понятно, кто там как эта сосучка за три рубля.) Посреди пещеры с золотом Вадик чувствует себя дешëвкой. Но! — без самоëбства, без тупой неловкости, вот этого позорного «умгм извинимте можно?» и переминаний в дверях. Вадик к Алтану залетает едва ли не с ноги, гордо выпячивая свою дешевизну. Он среди золотых плетений и тонких стëкол как подшипник в коробке с фамильными серëжками; гордость советского сталелитейного, примитивный и крепкий. (Гвозди бы делать из этих людей и чë-то там дальше, как писал то ли Тихонов, то ли Маяк.) Алтан терпит и морщится. Морщится, но терпит. Алтан дохуя леди и чуток эмочка, ему такое не в привычку и не в приязнь, — он ноготочки чëрным выкрашивает, закинув ножки Вадику на колени и при малейшем рефренсе в прошлое куксится; оставь меня, смерд, я высоконравственно страдаю. Как в русской классике или фильмах пятидесятых. Вадик ухмыляется в ворот куртки. Ухмыляться вслух опасно пощëчиной или сломанным носом; в этом доме процветает культура отмены хиханек-хаханек. (Вадик уверен, что Алтан просто не умеет улыбаться и из зависти другим не даёт.) Алтан красиво курит и пиздецки красиво калечит людей. Вадик так не умеет, да и не его это: выдирать ногти, резать сухожилия в пальцах. Вадик не ювелир, Вадик предпочитает без выебонов, проверенным дедовским: раскрошить ебало, прописать по печени, перебить лучевую. Тэг ëр селф, как говорится; Вадик — нож, косо севший между четвёртым и пятым ребром, Алтан — аккуратное входное от пули, пущенной в упор. Ну, типа, как-то так. Алтан курит не петра и пьëт не водку; даже если как по-правильному, в ресторане и с чёрной икрой, — всё равно иди нахуй, царевна до холопской водяры не снизойдëт. Только вино, только класса элит; Вадик тем временем с удовольствием выгребает груши из сивухи, чтоб дожрать. Потому что Вадик может. И потому, что Вадик может это, он может ещё кое-что. Дëрнуть за косичку, нагнуть перед зеркалом в вычурной раме. Сальную шутку на ухо рассказать. Ему позволительно, он просто берёт и — делает. Ему можно. А всем нельзя. Вадик исключение, Вадик особенный, правда, в пределах рамок; рамки Вадик чувствует не всегда, за что Вадика царапают по наглой морде. Ноготки у Алтана запилены в острые лаковые капельки. Вадик никогда раньше на ногти не смотрел (даже у барышень, чесслово, поебать), но эти помнить будет всю жизнь: с первой бурной ночи спина у Вадика в фарш, на футболках кирпичные разводы с изнанки, — шипастый цветочек изъявляет свою благосклонность. Шипы, кстати, с ядом. Нейротоксин какой-то, жесть какой паралитик — Вадик повержен, разъебан по фактам, на коленях и у самых ног. (Цветочек-то, походу, тропически знойная дрянь, после которой не выживают.) Ноги у Алтана фантастические: все в шрамах. Алтан нервно жмëт губы, когда Вадик целует ниже коленок, а Вадику так доставляют рваные рубцы соединительной ткани — такое огнище, просто пиздец. Особенно Вадику нравится неровный круглый след на бедре, явно вошла арматура; Вадик вылизывает его, пробираясь языком до совсем интимного. (По спине прилетает пяткой.) Интим похож на афганскую войну или партию в покер. Алтан держит мученическое лицо и царапается так, будто Вадик лично всю его семейку вырезал и на могилы помочился, а самого Алтана в подвале запер и поëбывает с дулом у виска. Вадик терпит. Вадик в какое только дерьмо не вляпывался, каким только богам не молился, чтоб из мясорубки живым выползти, — а тут цена за очаровательнейший бурятский цветок всего-то разодранная спина и показушное «мне поебать». То, что показушное, выдают разъезжающиеся ноги, сбившееся дыхание, разметавшиеся косы. Подушка искусанная. И плечо. Челюсть у Алтана узкая, зубки очаровательно мелкие, но, сука, острые, — ладонь кровоточит. Вадик грызëтся в ответ. В шею, в птичьи острые ключицы. В бедро, с внутренней стороны, слизывая запах тела, тыкаясь в гладкую выбритость кожи — к о ж а это кинк, это фетиш, это вкус. Суть и сущность. У Алтана кожа — девственный ноябрьский снег, родинки — строчки нервных заячьих лап. Укус расцвечивает красным; кровь на снегу, первая жертва. Жертвовать — не всегда отдавать. Вадик забирает у Алтана необходимость быть всевидящим оком и карающим перстом на длинные минуты и короткие ночи. Для этого приходится поебаться во всех смыслах; лимит доверия, вхождение в личное пространство, игры в эмоциональную угадайку — секс это примитивная животная хуйня, а люди себя от животных отгородили социальными заëбами, поэтому тут всë ни разу не просто. Настолько, блять, непросто, что даже разговор не помогает; только сесть и ждать. Действия строго по инструкции. Много действий. Хаотика вперемешку с полным послушанием. Вадик пытается в элемент внезапной романтики, выходит по-уебански: ледяная царевна не тает. Даже когда по бëдрам течëт. Вадик просто в ноль схлопывается, когда Алтан по дороге в ванную его майкой ляжки вытирает. Алтан при этом невозмутим и смотрит так свысока, будто никогда не ебался. Весь такой ландыш-подснежник. Искусство, мать его. Раннее барокко, хотя не факт, Вадик путает его с рококо. (Из всех искусств Вадик полноправно шарит только в искусстве выходить сухим из воды.) Пиздить (б)людей — тоже искусство. Ножевое в грудак как повод махнуться положениями: Алтан в позе наездника — персидская принцесса, чëртова икона, особенно неулыбчивый рот и люстра на потолке светлым пятном вместо нимба; Вадик не к месту мурлычет, типа, пора выносить святых. Алтан хмурится, трогает лоб узкой ладошкой. Как будто не привык ещё, что Вадик вечно хуйню несёт. А Вадик привык уже. Заигрывания в форме угроз, забота в банальной форме «только попробуй сдохнуть, я тебя сам убью». Вадик на рынке антиквара находит кинжал с красными камушками, въëбывает на игрушку половину своих сбережений; похуй, не жалко. Лишь бы царевне понравилось. Царевна с усмешкой вертит зубочистку в руках, разглядывает с прищуром. Ничë не говорит. Нравится, значит. Вадик самодовольно лыбится. А хули не лыбиться: угодил несмеяне. Дорогого стоит. И Алтан будто в подтверждение, мол, да, дорого, отворачивается, пальцами по шее проводит; зовёт. Вадик подходит. Оттягивает водолазку, целует с прикусом. Они в оранжерее, вокруг цветы-свидетели, и Вадик, кстати, заебался глотать зиртек, но Алтан с его рассадой неделимы, поэтому Вадик терпит — потому что, ещё раз, это тот случай, когда можно и потерпеть.