Сент-Агнес

январь 4, 1972

+34 °F

переменная облачность

      Переметнёмся в первое утро в Баффало, когда я загнулась раком, измеряя линейкой глубину снежного покрова на лужайке перед местом-пребывания-не-домом, а папа зовёт от порога:       — Закрылочек, тебе пишет какой-то Боб.       «Какой-то Боб» звучит так, будто папа готов достать свою русскую винтовку и подстрелить Боба, если тот полезет ко мне в окно.       В свободной от корреспонденции руке он держит кружку с корейским чаем из хурмы, на который подсел по молодости. Папины бровные мышцы напряжены, однако кухонный фартук с великим множеством Микки Маусов не даёт ему выглядеть грозно.       Со словами:       — У нас сугубо деловые отношения. — Я отбираю письмо и ухожу наверх, в свои покои.       В наше место-пребывания-не-дом мы успели завезти то, что уместилось в кузове пикапа. Дюжина стульев. Стол. Холодильник. Электрическая плитка. Пишущая машинка. Чёрно-белый телик, который показывает только мыльные оперы и войну во Вьетнаме, причём отличить одно от другого с каждым годом всё труднее. Ещё кое-что по мелочи. Аскеты мы, в общем.       Топая вверх по лестнице, я вскрываю конверт, чтобы пересчитать декабрьский гонорар от Боба. И здесь, пожалуй, пришло время рассказать про Чарли Ромео.       Чарли — мускулистый голубоглазый брюнет шести футов ростом.       Чарли специализируется на борьбе с мировым коммунизмом и сношениях супермоделей.       Чарли не существует, но он делает мне бабло.       Всё началось с того, что папа много лет выписывает журнал «НАСТОЯЩИЕ МУЖИКИ»: типичный такой мужской ежемесячник, где шокирующие теории и остросюжетные рассказы про спасение мира причудливым образом перемежаются с советами насчёт повышения потенции и ремонта кондиционеров.       Как-то раз, взявшись тот журнал полистать, — совсем мельком, не подумайте плохо — я увидела объявление «требуются авторы во все разделы».       Заканчивался август 1968-го. Моей подросшей груди требовалась кое-какая новая одежда, а русские войска в Чехословакии делали невозможное, тесня Вьетнам из новостных лент.       Я прикинула так и сяк, сопоставила дважды два и решила попробовать.       За первый учебный день накидала быстренько рассказ про отважного агента ЦРУ Чарли Ромео и свободную чешскую девушку Катаржину Сиськову, которые вместе выбивают из коммунистов их чёрные сердца, а потом сваливают в закат, и там случается то, ради чего читатели терпели прелюдию.       Я отослала это в журнал «НАСТОЯЩИЕ МУЖИКИ».       Несколько томительных дней спустя мне отзвонился чувак по имени Боб.       Боб представился редактором раздела «Крутые истории» и сказал, что такого дерьма ему присылают ежедневно полную мусорную корзину, но у меня «есть стиль», и моё дерьмо он готов покупать по цене пятнадцать баксов за десять тысяч знаков. Я запросила сорок, мы немного поторговались и сошлись на пятнашке.       Помню как сейчас: дебют Чарли Ромео отгрохали на странице 38, аккурат между рекламой мази от облысения и статьёй «Как не лохануться при покупке подержанного пикапа».       В день выхода номера я расхаживала по школе, прижимая к груди журнал «НАСТОЯЩИЕ МУЖИКИ», да с таким вдохновлённым лицом, что каждый встречный старшеклассник спешил узнать контакты моего дилера, пока заместитель директора наконец не поймал меня за руку и не отвёл к медсестре.       К счастью, Боб оказался не только жадным дельцом, но и мудрым советником. Он сказал, что, во-первых, после фильма с Джоном Уэйном в моду вошли «зелёные береты». Я немедленно перевела Чарли Ромео в «зелёные береты».       Во-вторых, сказал Боб, современным читателям недостаточно одной сексапильной красотки рядом с героем. К следующему выпуску количество напарниц Чарли Ромео увеличилось до двух и с тех пор растёт в геометрической прогрессии.       В-третьих, Боб поведал, что ни один настоящий мужик не станет читать крутую историю за авторством сопливой школьницы. Боб согласился стать крёстным отцом Дика Стронга, моего писательского альтер эго.       Вот так и началась, очень надеюсь, самая позорная страница моей будущей карьеры.       На сваленных в кучу диванных подушках, временно заменивших не доехавшую кровать, я восседаю, словно персидский шах. Пялюсь на всё моё богатство. На бабушкину пишущую машинку — увесистый чёрный саркофаг «Андервуд», повидавший президентство Вудро Вильсона. На дырявый кроссовок в углу.       Туда пялюсь.       Сюда.       Туда.       Руки придвигают машинку ближе.       Пальцы выбивают:

ЧАРЛИ РОМЕО: МИССИЯ В КАМБОДЖЕ

      Я зажмуриваюсь. Прости, бабушка, мир твоему праху.       Затрещавший телефон отвлекает от текста, и я быстренько опрокидываюсь на бок, чтобы дотянуться до него.       — Здравствуй, дорогая. Как доехали, как устроились?       Звук с картинкой: в славной Виргинии дедуля зажимает телефонную трубку между ухом и плечом. В левой руке он держит логарифмическую линейку, которой чешет труднодоступные участки тела, а правую потерял осенью 1918-го, изгоняя немцев из Франции. Там, где у комплектных людей обычно начинается кисть, у дедушки — обтянутая загрубевшей кожей лучевая кость. Дедуля, его культяшка и добрая линейка в противовес агрессивным линейкам монашек... Самые уютные детские воспоминания.       Говорю, мол, всё окей, дедуль, а он добродушно кряхтит:       — Ну, рассказывай. Познакомилась с каким-нибудь хорошим ирландским мальчиком?       На другом конце провода, в доме, построенном дедушкиной одной рукой при поддержке двух бабушкиных, переживают за мою личную жизнь, ведь по стандартам дедушкиной юности мне следует быть замужней женщиной с тремя детьми, а не мужиков сериальных пидорасить.       Говорю:       — Нет, дедуль. Зато я познакомилась с итальянской девочкой.       — Ну-у, — расстроенно вздыхает дедушка, — это совсем не то...       Отодвигая машинку подошвой коричневого ботинка, какие полагается носить в католической школе, медленно произношу:       — Очень даже то, дедуль. Очень даже то.       Я молчу. Дедушка молчит. Мы оба умеем.       Если верить легендам, у святой Дарерки Ирландской было девятнадцать детей. У дедушкиной бабушки — тринадцать, и это уже официально. У дедушкиной мамы — восемь. У дедушки — четверо. У папы есть одна я. Дедушка всерьёз обеспокоен тенденцией.       Папин голос зовёт из кухни:       — Закрылочек, рис с мудаками готов.       Эти папины странные словечки. Корейская война оставила в речи ветеранов десятки паразитов на все случаи жизни. «Мудаки» — консервированная фасоль. «Рики-тик» — быстро. «Хэнк Сноу» — исчезнуть. «Купить ферму» — умереть. И никто уже не скажет точно, откуда какая фигня произошла.       Дедушка тоже слышит.       — Приятного аппетита, — смеётся он. — Кушай и беги в школу. И папе привет передавай.       — ...Закрылочек, ты слышала? — продолжает звать папа.       «Я хочу прибежать в твою школу, — хочется сказать дедушке. — В первый и единственный класс, когда я училась с удовольствием и была круглой отличницей». Хочется, но не говорится, потому что трубка лежит на рычаге. Сильна я задней мыслёй.       На кухне — папа. Стоит перед теликом. Выбирает, чем покормить глаза.       — Тебе оставить Скуби-Ду или Никсона?       — Давай Никсона. Он забавнее.       Папа возвращается за стол, к раскрытому декабрьскому номеру «НАСТОЯЩИХ МУЖИКОВ», а я заглядываю ему через плечо.       Ах, миссия в Тибете. Там такая беда приключилась: китайские коммунисты захватили монастырь, все обитательницы которого — топ-модели в куцых оранжевых тряпицах. Ясное дело, без Чарли Ромео не обойтись.       — Тебе очень идёт форма, — говорит папа. — Католические школы делают тинейджеров дисциплинированными и красивыми, не то что государственные притоны для хиппи. Удачно мы заехали, а? И твоя святая Агнесса рядом, и мне до Ниагара-Фолс близко. Вчера долетел рики-тик по шестьдесят второй. Чертовски удобно.       Разрешив Никсону из телика вставить лишь пару фраз, папа одобрительно мычит и начинает тыкать ложкой в журнал:       — Какой же всё-таки крутой писатель этот Дик Стронг. Обожаю его истории! Деньжищу небось зашибает...       А я бурчу, набив рот рисом с мудаками:       — Ба не боштобы...       Страдая над ненавистной частью творчества, я тайно раскрашиваю будни тысяч прижатых серым бытом мужчин радугой из приключений, насилия и секса. Святая Дарерка Нью-Йоркская.       Вот за что я благодарна Бобу — так это за анонимность моего мученичества.       — Подбросить тебя до школы? — предлагает папа.       — Не, спасиб, — говорю. — На автобусе доеду.       — Тогда удачного дня, солнышко. — Не расставаясь с журналом, папа направляется в сторону туалета — он же «бенджо» на военно-азиатском английском. Правильно. Там Чарли Ромео самое место.       До автобуса пятнадцать минут, и я могу занять их чем-нибудь отвратительно полезным — несколькими абзацами миссии в Камбодже, например — но вместо этого подхватываю пальто, подхватываю рюкзак и, ведомая мутной чуйкой, распахиваю входную дверь.       В проёме — январская свежесть и красный «Мустанг». Именно тот, вчерашний, с парковки перед святой Агнессой. Приспущенное стекло выпускает сначала пар дыхания, затем голос Пьетры Да Во:       — Привет! Милый район.       Пьетра старается быть корректной, но мы обе понимаем: из уст красивой девушки на дорогой тачке «милый район» слышится именно как «что за жалкий клоповник».       — Только не говори, что собиралась ждать автобус. — Глаза Пьетры становятся круглыми. — Это ж зашкварище — в восемнадцать на жёлтом автобусе ездить.       Пьетра знала, как меня зовут. Знала, что я играю в соккер. Теперь вот знает, где я поселилась.       — Интересоваться жизнью новой сестры — мой долг школьного президента, — сообщает она, приложив руку к пуловеру. Месту, где напротив сердца вышиты красная буква «А» и белый ягнёнок.       Я вспоминаю про папу и захлопываю за собой дверь, чтоб его в сортире сквозняком не продуло.       — Запрыгивай, — приглашает Пьетра.       Обходя «Мустанг» спереди, я прикидываю, через сколько лет сотрудничества с Бобом смогу накопить на такой же. По грубым подсчётам, к XXI веку должна управиться.       Вместо положенной белой блузки Пьетра носит чёрную, расстегнув верхние две пуговицы. Чёрная юбка, чёрный пуловер, чёрная блузка — смахивает на эсэсовского антагониста из фильма про Вторую мировую.       — И как тебе Баффало после Нью-Йорка? — интересуется она.       Говорю:       — Пустота. Здесь что-нибудь происходит?       Пьетра обнимает подголовник моего сиденья и смотрит назад, сдавая по раскисшей снежной колее. Ужасно хочется покусать её ненароком подставленную голую шею.       — Заводы закрываются... Ну и всё, вроде. Ах, нет, вру. Пятого апреля Элвис приезжает с концертом.       — Я думала, он умер уже.       Пьетра хихикает.       — Трепыхается ещё... Знаешь, а мы ведь знакомы. Элвис был водителем папиного командира, когда в Германии служил. Катал меня пару раз. Чесслово, даже фотка есть. Будешь в гостях — покажу.       Кресла в «Мустанге» такие широкие, что накатывает вдохновение выкинуть Чарли Ромео к чёрту, забацать клёвую сцену погони и совокуплять прямо в машине его бывших подружек-моделей... Интересно, как отнесётся к столь радикальному сюжетному повороту Боб?       В нашей серой реальности мы катим мимо одинаковых домов и одинаковых табличек «продаётся». Пьетра морщит нос.       — Валит народ... Как считаешь, узнает меня Элвис спустя столько лет?       — Теперь ты слишком старая для него.       — Да уж. Слишком старая, а Элвис — слишком молодой. У рок-звёзд это к финишу, как правило... Какая у тебя по счёту школа?       Я подсчитываю в уме.       — Девятая. В четвёртом штате.       — Всего-то «в штате». — Пьетра выгибает ресницы. — Я вот поездила так поездила. — Начинает загибать пальцы: — Три года в Италии. Пять лет в Германии. Бавария, военные базы, школы при них. Армии Восточного блока на другой стороне реки. Можно сказать, Холодная война стала спонсором моего счастливого детства.       Стыдно признаться, но я за границей не бывала ни разу. Так и заявляю Пьетре.       — О, тогда ты по адресу, — оживляется она и принимается теребить крестик. — Мы гоняем на товарищеские игры к нашим канадским сёстрам из школы святой Агнессы в Торонто. Тут всего-то два часа хорошей езды. Онтарио, конечно, такая себе заграница, но тем не менее.       Нательный крестик у Пьетры простой и грубый, больше похожий на меч. А может, это меч и есть. Сильно контрастирует с остальными её дорогими вещицами. Заметив мой интерес к безделушке, Пьетра рассказывает:       — Папа из Страны прислал. Три года безвылазно там сидит. Делает карьеру. Ну, знаешь, он из тех обладателей дубовых листьев, кто торопится заработать птичек к сорока пяти. — Она прикусывает губу. — А мне всё равно, подполковник или полковник. Лишь бы домой живым вернулся.       — Ты живёшь с мамой?       Пьетра задирает голову влево, выруливая с нашей жопень-драйв на что-то более широкое и расчищенное от снега, а поворачивается обратно уже скривившаяся. Выплёвывает:       — Нет. Не спрашивай об этом.       Она выгибается коброй, когда сердится, и на лице проступают едва уловимые гуннские черты.       Моё буйное воображение запросто рисует Пьетру принцессой варваров, скачущей по азиатским степям на завоевание сгнившей античной Европы, и яростный клич её разносится над Каталаунскими полями... Согласна, перебарщиваю. Просто необычное сочетание натуральных светлых волос и тёмных глаз даёт такой эффект.       — Прости за резкость, — Пьетра, снова прежняя, примирительно улыбается улыбкой Моны Лизы. — Ты нечаянно наступила на мозоль. Я у дедушки живу. Он клёвый. С садовником по-итальянски болтает. Возглавляет попечительский совет святой Агнессы и Иезуитской школы тоже. Их придурок-капитан, с которым мы вчера зарубились, — мой троюродный брат.       Возглавляет попечительский совет святой Агнессы. Это многое объясняет. Как видно, у Пьетры тоже сложности по маминой линии. Две папиных дочки: одна нищий художник, другая богатенькая и популярная.       — У тебя есть бойфренд? — внезапно спрашивает Пьетра.       Ну, если не считать Чарли Ромео.       Я отрицательно мотаю головой.       — А, — выдыхает она будто бы с облегчением и делает паузу на потеребить шейную то-ли-крестик-то-ли-меч железяку. — Я пробовала с парнями пару раз, но... Как-то не то по сравнению с...       Пьетра смотрит на меня этими своими нездешними глазами — прямо как у офиса сестры Терезы. Тянет спросить: «По сравнению с кем?». Сзади раздражённо сигналят. Говорю:       — Зелёный светофор.       Пьетра вздрагивает.       — Точно. — Она газует, пристраиваясь к только что минувшему перекрёсток школьному автобусу.       Следуя за автобусом последние полторы мили, мы молчим и сутулимся. С горечью наблюдаем, как солнце пытается побороть низкую грязно-серую инверсионку с озера Эри. Облака быстро запихивают бессильное светило обратно, как будто крышкой гроба прихлопывают.       Парковка у святой Агнессы непомерно большая, и потому машинами занята лишь левая её половина. На оттаявшем асфальте правой резвятся со скакалками девочки из младшей школы.       По велению Пьетры мотор «Мустанга» перестаёт рокотать. Жаль; я бы послушала ещё. Копаясь в перчаточном ящике, она ложится грудью мне на колени. Ой-ой. Изо всех сил стараюсь не сотворить что-нибудь греховное.       Из-под журнала «Соккер Америка» и атласа дорог штата Нью-Йорк Пьетра вытаскивает альбом для рисования. Открывает страницу, где изображена в профиль солдатская каска. Каска поделена на сотни кусочков. Каждый кусочек пронумерован. Большинство заштрихованы. Пьетра находит число 96 и закрашивает соответствующий клочок карандашом.       — Девяносто шесть, — говорит она. — Девяносто шесть дней до возвращения папы.