Исповедь твоей полусмерти

Капает с клинка буро-чёрное — кап, кап, отражается в стали кроваво-закатное — не смотри назад, там теней много, ты слишком молод, слишком холоден, слишком страшен, они боятся тебя, они бессмертны и до смерти напуганы. Не говори с ними — они немы и слишком громки, они не мы — не люди, ты их не поймёшь, они тебя — тоже, только заставишь их бродить лишние двести лет по неумирающей земле. По пальцам их не пересчитаешь, их ровно по числу тех, кого ты видел на противоположном берегу той смерть-реки, чужих, страшных, больших, непобедимых, чтобы потом вырос и понял — они достойны только твоей мести, обёрнутой в вечный страх перед твоими глазами — холодными, острыми. От чужого тела глазами, не бывает таких у ребёнка, даже синоби сначала не верили, что ты не изо льда, что ты не ёкай, но не знают они, что месть превращает любого человека — не в демона, потому что демонами становятся, — а в плотную тьму, пришитую к тени, и от этого живому страшно, потому что распознать тебя нельзя — ты ещё жив или уже мёртв? Да ты и сам не знаешь. Закат на вкус — как кровь, кому расскажешь — не поверят, отравленная, проклятая кровь последнего выжившего самурая, которую ты попробовал ещё несколько бесконечностей ночей назад, привязанный взглядом к сверканию стали в сумерках. Расправа за один лишь страшнейший грех всех мучеников той несчастной деревни — спасение двух жизней, которых ты даже не знал, которые на весах оказались тяжелее всех жизней твоего детства. Ты до этого момента яростного заката боялся только одного — не найти и не отомстить, потому что плевать тебе на прощение, оно слишком пресное, прощать не тебе и не их, слишком мало времени прошло, чтобы забыть, и его всегда будет слишком мало. Осень на вкус — горькая, как плывущая по воздуху листва, как дым от костра, вышибающий без причин слёзы из глаз, рассказывать никому не надо, горю не нужны слова, они ничего не прояснят, только взобьют неясную тревогу в чужой груди, какая появляется при виде спокойно сидящего в ночи хищника. Нападёт — не нападёт, кто его знает, ты и сам себя не знаешь, когда думаешь, что дальше терпеть невозможно, а потом оказывается, что твой болевой порог не знает ни «слишком», ни «больше не могу». Старые угли ворочаются в ладони и по привычке всё так же обжигают, белый свет наотмашь бьёт по глазам, чёрная радужка шипит и чернеет всё больше, боясь быть опалённой. Все привыкли к тому, что на солнце ты всегда чуть щуришься и склоняешь голову вперёд, смотря как бы исподлобья, будто без этого у тебя недостаточно холодный взгляд. Ветер гладит кости — твои, мёртвого самурая на склоне, всех убитых тобой самураев с той ночи, которых ты случайно специально проклял, ведая о том, что и сам никогда покоя не найдёшь, да разве он был когда-то, этот покой? Сожжённая деревня забита поглубже под кожу и завёрнута в сухие беззвучные крики по ночам — каждая такая же тёмная, такая же страшная, острая и горько-мёртвая. Ты знаешь, боль бесполезно прятать — всё равно однажды обнаружишь, что кровь стала слишком тёмной и ядовитой. Это как закидать камнями жерло вулкана — однажды разорвёт, раскидает по всему миру, закинет горящий кусочек даже в самый холодный угол. Ты знаешь, что больно не бывает постоянно — однажды отпускает, опускает на холодные камни пещеры, затылком вниз, заливает глаза сизо-синей темнотой пористых сумерек, и пальцы сами собой разжимаются, дрожат, и от камней отражается гулкий стук сердца, и тут понимаешь, как сложно на самом деле дышать, как надоело всё это, как больно больно больнобольнобольно… А потом снова встаёшь и идёшь вперёд. Ты думал, что не умеешь задавать вопросы, но они осыпаются на тебя вместе с остатками листьев, только не горят в костре, над которым совсем юная гейша греет замёрзшие тонкие руки из другого мира, руки без мозолей от оружия и шрамов от битв. Руки, к которым льнут твои мысли, потому что собственными загрубевшими пальцами ты никогда не посмеешь их коснуться, и ещё рядом с ней почему-то поразительно спокойно, ты мельком оборачиваешься, пытаясь ухватить сзади гибкую мёртвую тень, но ничего не видишь. Она смотрит тебе за спину, пока медленно забинтовывает рану, ты практически рассыпаешься от беззвучного воя — её руки такие живые, ты уже и забыл, каково находиться рядом с живым человеком, вокруг всё мёртвые тени и мстительные ёкаи. На секунду становится практически до жжения в груди страшно, как она выживет в этом мире, но по её глазам, которыми она смотрит на армию мёртвых самураев позади тебя, понимаешь, что бояться надо скорее за всех умерших, а не за неё живую. Она говорит это за тебя, произносит название мёртвой деревни, чтобы ты только дёрнул щекой от вздыбившегося под кожей пепла, и за что-то извиняется, только трудно услышать, за что именно, когда в ушах — шум чужой крови. Ты её не понимаешь, она не этим воздухом дышит и не по этой земле ходит, её слушаются тени, почти прощая тебя за то, что ты их убил, она смотрит на тебя прозрачным взглядом, с щемящей жалостью и тихой мудростью замечая каждый шрам. Ты думал, тебя никто не видит, не слышит, не узнаёт, думал, глаза меняют цвет под стать дню или ночи, пока однажды она не прикоснулась к твоей руке (совершенно несмело), и ты вздрогнул, потому что убитые за спиной безмолвно зашипели и всколыхнулись. Она хочет отобрать тебя у них. Она это и сделает. Ты с удивлением обнаруживаешь, что ночью можно не задыхаться, что чужое родное тело пахнет камелиями, а не пеплом и костями, что кто-то вообще может тебя не бояться и даже любить, ты всё время отрицал это слово, вычёркивал во всех словарях, запрещая себе даже думать о нём. Оно слишком тёплое и слишком не твоё, она надевает его как кольцо тебе на палец, совершенно не стесняясь мозолей на мужских руках, и ты боишься больше неё, только не показывая это, оборачиваясь в доспехи из холода и камня, но она боится чужой тёмной силы, неизвестных ёкаев и загадочных врат, а ты боишься снова стать человеком, и неизвестно ещё, кому из вас двоих хуже. Всё ещё холодно и горько, но уже не так больно, не так больно воскресать и снова жить, когда лёд на коже трещит и с хрустом ломается, когда слишком тихо в голове от замолкнувших мертвецов, когда в полусне чувствуешь прикосновение и не вздрагиваешь, потому что знаешь, чьё оно. И можно всего лишь обернуться и по привычке открыть глаза — прямо на луной окрашенное лицо, и целовать тоже уже по привычке (когда они только появляются?), не боясь напугать и испугаться, а мёртвые скользкие тени уже давно не смеют даже ступать на порог, потому что не переносят запах камелий и это странное, слишком человеческое и чересчур божественное слово на Л, которое ещё надо научиться произносить. Кап-кап — с ножа срываются последние капли, бурый закат залил лицо, ветер резанул по скуле, заставил вдохнуть горький воздух. От тела отхлынуло странное наваждение, волной ушло в землю, вернув на место острые шипы, и лезвие надо вытереть наконец о кимоно убитого самурая, пока его тень скалится за твоим правым плечом. Никого здесь нет, никого, кроме тебя, не существует, и в издевательство за совершённую месть тебе дали очень сладкую надежду на такое будущее, и теперь очень хочется закрыть глаза и проснуться у ноябрьского костра с забинтованной раной, и по крайней мере у тебя есть подарок — вера в то, что однажды наваждение накроет с головой и окрепнет, став реальностью, а пока умирать уже слишком неблагодарно и поздно, а любить так хочется и так страшно.